Окончательная реальность - Вильгельм Зон

К окончанию третьего курса обучения на физико-математическом факультете Готенбургского университета имени Вернадского я определился со специальностью. Меня привлекала математическая лингвистика. Точнее, привлекала фигура Игоря Васильевича Курчатова, руководителя соответствующей кафедры нашего факультета. Каким-то образом мне, студенту, удалось почувствовать реальный вес этого человека в научном мире. Курчатов, прикрываясь скромной должностью, координировал работу ученых, занимавшихся по всей Европе проблемой искусственного интеллекта.

В течение третьего – четвертого курсов я всячески старался быть замеченным. Выполнив несколько непростых прикладных задач, связанных с пониманием языка как абстрактной знаковой системы, и выработав ряд конкретных алгоритмов машинного перевода, использующих семиотические категории, я вполне заслуженно, на мой взгляд, получил приглашение в кабинет Курчатова.

Кабинет поразил меня. Дело не в размере (более ста квадратных метров), а в явном несоответствии этого размера, да и всей атмосферы статусу простого руководителя кафедры. Кабинет ректора, в котором мне приходилось бывать, казался каморкой папы Карло по сравнению с хоромами этого Карабаса Барабаса.

Я огляделся. По стенам развешаны портреты ученых, стоявших у истоков Готенбургского, или, как его раньше называли, Таврического университета. Слева первый ректор, академик Вернадский – основоположник учения о ноосфере. Рядом главный физик Восточной Европы и Западной России – Абрам Федорович Иоффе, учитель Курчатова. Здесь же физиолог Снегирев, напротив седовласый профессор-фантаст Обручев.

– Читали Обручева? – отвлек меня от созерцания вопрос Курчатова.

– Нет.

– Почитайте! «Плутония» – отличная книга. Динозавры, птеродактили и все такое.

– Спасибо, обязательно прочту.

– У меня есть прекрасный диафильм «Плутония». «Затерянный мир», конечно, тоже неплох, но «Плутония» все же лучше. Люблю, знаете ли, перед сном посмотреть хороший диафильм. Я внимательно слушал.

– Как назовете свою программу, молодой человек? Программа-то у вас получилась неплохая.

– Казобон, – ответил я, пошарив глазами по стенам и указав пальцем на гравюрный портрет Исаака Казобона, одного из основоположников классической филологии.

– Казобон, – повторил Курчатов. – Ну что же, Казобон так Казобон – хорошее название. Вот что, юноша, мы направим вас по обмену в Москву, в Западную Москву, разумеется. Будете работать в лаборатории Розенцвейга. А доучиваться на механико-математическом факультете Московского университета. Не возражаете? Я не то что не возражал. У меня рот открылся и только что слюни не текли.

– Вот и отлично. Я поговорю с Колмогоровым, беспокоить вас будут не очень. Отправляйтесь в большое плавание, так сказать, здесь вам, право слово, делать нечего.

– Игорь Васильевич, – я не мог скрыть восторг, – а чем я буду заниматься в лаборатории Розенцвейга? Курчатов внимательно посмотрел на меня.

– Серьезным проектом, дорогой мой, серьезнейшим проектом. Думаю, вы и сами понимаете, каким. А называется он… Давайте-ка придумаем вместе. Он почесал бороду.

– Ну, например, «Буратино»! Пусть называется «Буратино». Только никому не говорите. Я вспомнил, что подумал о Карабасе Барабасе сразу же, войдя в громадный кабинет. И уж, конечно, не из-за длинной бороды его хозяина, а из-за того, что действительно начинал понимать, над какими буратинами работает Курчатов.

* * *

Я стоял на углу узкой грязной улицы и сквозь красную арку ворот на противоположной стороне пытался разглядеть здание, в котором предстояло работать. Тут я увидел высокого, чуть пониже меня, патлатого господина, выходящего из-под арки. Оглядевшись, он крикнул через улицу:

– Вы Вильгельм? Идемте! Вам сюда! Я подошел.

– Вильгельм. Редкое имя в наших краях. Меня зовут Бондаренко, будем знакомы. Розенцвейг велел вас встретить. Мы прошли через черный двор и очутились перед черной дверью. Щелкнул черный замок, и дверь стала открываться под воздействием механического устройства.

– Нам наверх, – сказал Бондаренко, и мы вошли в мрачное здание.

– В лаборатории все на «ты», – он то ли предупреждал, то ли пытался снять охватившее меня беспокойство. – Знаешь, чем мы тут занимаемся?

– Я полагаю – искусственным интеллектом.

Бондаренко хмыкнул и повернул выключатель. Широкий, без окон коридор осветился тусклым электрическим светом.

– Интеллектом… Каббалой мы тут занимаемся, дружище. Вот так! Слышал об этом? Я промолчал.

– Ладно, давай дуй в сто девятую комнату, оформляйся, разговаривать потом будем.

Бондаренко поставил на стол здоровую бутылку чешского бренди.

– Сливовица, мы пьем ее из рюмок, как водку.

– Ну что же, а у нас водку пьют из коньячных бокалов, только залпом, как из рюмки.

– «У нас» – это где?

– Я из Готенбурга.

– Ага-а, – протянул Бондаренко, – тогда понятно. Бородатый прислал. Чем заниматься будешь?

– Учиться.

– Да ладно, учиться. Зайдешь пару раз на кафедру и всё. Раз тебя Бородатый прислал, значит, ты уже ученый. Какая специальность?

– Машинный перевод.

– Ой, как нехорошо, – Бондаренко разлил бренди по рюмкам. – Тяжелое направление, развивается дальтонизм.

– Что еще за дальтонизм? – Я выпил.

– Неспособность различать цвета.

– При чем тут?..

– Знаешь, что такое радуга?

– Цветной телевизор?

– Ну да, еще туристическое бюро, пансионат, издательство и завод лакокрасочных изделий. Я не об этом, дурень! Радуга – это видимая часть спектра. Как ты, я надеюсь, знаешь. – Бондаренко снова выпил. – Спектр – это весь диапазон электромагнитного излучения, а человек может видеть только радугу.

– Ну и что? Это же школьная программа, о чем вообще речь?

– А о том, что тонкие энергии, которыми в действительности управляется вселенная, тоже составляют спектр, и у него есть своя видимая часть, которую нужно уметь разглядеть. Это, дружище, уже не школьная программа. Если хочешь, расскажу.

– Почему бы и нет, рассказывай.

– «Каждый охотник желает знать, где сидит фазан!» Понял? Красный, оранжевый, желтый, зеленый, синий, фиолетовый.

– Голубой забыл.

– Верно. Но начнем не с голубого, начнем с середины, с зеленого. Зеленый! Цвет всего живого, цвет гармонии и чистоты. Зеленые пытаются примирить и уравновесить оранжевых и синих. Но у них ничего не получается.

Синие находятся в правой, или внутренней, части спектра. Это политическая, экономическая, интеллектуальная и мистическая сила, которая делает ставку на материю. Эта сила обращена к земле. Если говорить об экономике, то это сырьевая экономика. Если наука, то наука о материи, в первую очередь ядерная физика, ну и, конечно, ядерное оружие. Политика? Политика консервативная, фундаментальная, разного рода почвенничество и традиционализм. О мистической составляющей позже.