Четыре степени жестокости - Кит Холлиэн

Как-то раз надзиратель, который летом работал лесником-волонтером, рассказывал, что лес может гореть под землей. Вместо стены огня, выжигающей деревья на определенном участке, лесной пожар может вспыхнуть в самом неожиданном месте. Ты идешь между деревьями, окутанными легкой дымкой, чувствуя жар у себя под ногами, и вдруг демон вырывается на поверхность и пожирает березу слева от тебя или начинает крутиться в воздухе, словно блуждающий огонек.

Ты не понимаешь, как возникает такой пожар, можно ли его предупредить и как с ним бороться, потому что он находится глубоко внизу, вне поля твоего зрения. Примерно так же я чувствовала себя в Дитмарше во время моего двойного дежурства, которое последовало за сердечным приступом Маккея.

На следующую ночь взбунтовался блок «В», и никто не мог объяснить причину волнений. Погасить такой пожар было несложно — уставшие зэки с радостью сдавались. Они напоминали иракских солдат, которые легко складывали оружие, чтобы выждать подходящий момент для следующей атаки. Эти несвязанные между собой восстания заставляют все время пребывать в состоянии боевой готовности и со страхом ждать следующего сюрприза. Вскоре ожидания оправдались: в камере «Г1» случилась драка: в руку мертвого зэка воткнули иголку, кто-то стрельнул из самодельного пистолета булавкой в шею надзирателю — не исключено, предварительно ее обмакнули в кровь ВИЧ-инфииированного или в фекалии. После этого мы боялись невидимых стрел, прислушивались к каждому шелесту, вздрагивали от легкого зуда.

У меня не было времени справиться о состоянии Маккея, и все же я переживала за него и очень хотела узнать, все ли в порядке. Когда через два дня после приступа, случившегося у Маккея, с утра пораньше завыла сирена, объявляя о побеге из тюрьмы, этот звук стал громом среди ясного неба и окончательно сбил меня с толку. В такие минуты чувствуешь себя так, словно у тебя над ухом просвистела шрапнель.

Побег заключенного? А почему бы, черт возьми, и нет? Время от времени кому-то обязательно удается перелезть через ограждение.

Потом начались обсуждения. В конце концов, пропал заключенный. Но кто? Кто что заметил? Когда его видели в последний раз? Я помнила имена всех зэков, которых под конвоем провожала в изолятор. Но я, как и остальные, боялась совершить ошибку. Маленькая оплошность может повлечь за собой большие неприятности.

Когда же прошел слух, что беглец не кто иной, как Джон Кроули, в мое сердце закралось дурное предчувствие. Как мы могли упустить его? Прошло три дня после происшествия во дворе, но никто не знал, куда его отвели и кто это сделал. Возможно, его проводили в лазарет, чтобы оказать медицинскую помощь, как и остальным участникам драки. Или же без промедления отправили в изолятор? Меня смущало, что ни один офицер охраны не признавался в том, что это он конвоировал Кроули. Разумеется, рано или поздно следствие установит имя этого надзирателя. Но не лучше ли сразу сообщить о своей ошибке? Я все еще надеялась, что этот человек сам во всем признается. Что Кроули где-то спрятали и потеряли, как бумажник, или часы, или связку ключей, но потом они вспомнят о нем. Вероятно, произошла ошибка с документацией, служебная оплошность — в наше время невозможно сбежать из тюрьмы, если рука в гипсе.

Во время дежурства я внимательно следила за всеми членами группы брата Майка. Заметила, что Скважина, Горацио и Бредвин сидят вместе в общей комнате. Я не могла найти причину поговорить с ними, однако обратила внимание, что все они напуганы и встревожены. Хотя, возможно, мне показалось. Джош находился в своей комнате в лазарете, Рой Дакетт залечивал ранение в больничной палате в открытой зоне, а Лоуренс Элгин покоился на точно такой же койке, только окруженной решеткой, а его руки и ноги были прикованы к кроватной решетке. Но особенно меня беспокоило то, что я стала замечать странные метки на стенах и на полу, они были нацарапаны на дверях и трубах в туалете. Иногда это были фрагменты фраз, иногда — непристойные стишки. «Стреляй сейчас», «Выпьем», «Боже, благослови Дитмарш». «Да будет свет!», «Шалтай-Болтай — хуже всех!» Но иногда попадались и более интересные почеркушки: линии и точки, которые соединялись в причудливые узоры, круги, петли, очертания неизвестных стран и другие наброски, нацарапанные неумело и беспорядочно. А еще повсюду были рисунки — кое-как нарисованные животные, напоминающие наскальную живопись, огромные пенисы и бездонные вагины, груди размером с дыни, различные виды соитий, изображенные в разных ракурсах, ножи и стрелы, гоночные машины, солнце, луна, башни города.