Блондинка в озере. Сестричка. Долгое прощание. Обратный ход - Реймонд Чандлер

Предварительное слушание ничего не дало. Еще не было окончательного медицинского заключения, а коронер уже ринулся в бой, от страха, что опоздает получить свою долю рекламы. Смерть писателя, даже и с громким именем, — небольшая сенсация, а в то лето конкуренция была жестокая. Один король отрекся, на другого было покушение. За одну неделю разбились три больших пассажирских самолета. В Чикаго руководителя крупного телеграфного агентства расстреляли в упор прямо в автомобиле. При пожаре в тюрьме заживо сгорели двадцать четыре заключенных. Коронеру Лос-Анджелесского округа не повезло. Мало досталось на его долю.

Сходя со свидетельского места после дачи показаний, я увидел Кэнди. На губах у него играла злобная веселая ухмылка — почему, я понятия не имел — и, как обычно, он был одет чуть шикарнее, чем нужно: в габардиновый костюм цвета какао с белой нейлоновой рубашкой и темно-синим галстуком-бабочкой.

Давал показания он спокойно и произвел хорошее впечатление. Да, последнее время хозяин часто бывал пьян. Да, в ту ночь, когда наверху прозвучал выстрел, он помогал уложить хозяина в постель. Да, в последний день, когда Кэнди уже уходил, хозяин потребовал у него виски, но получил отказ. Нет, он не знал, как идет литературная работа м-ра Уэйда, но видел, что хозяин в плохом настроении. Он то бросал написанное в корзину, то снова доставал.

Нет, он никогда не слышал, чтобы м-р Уэйд с кем-нибудь ссорился. И так далее. Коронер долго наседал на него, но толку не добился. Кто-то хорошо порепетировал с Кэнди.

Эйлин Уэйд была одета в черное с белым. Она была бледна и говорила четким тихим голосом, который не мог исказить даже микрофон. Коронер обращался с ней, как с хрустальной вазой. Задавал вопросы так, словно с трудом сдерживал рыдания. Когда она сошла со свидетельского места, он встал и поклонился, а она ответила слабой беглой улыбкой, от которой он чуть не подавился собственной слюной.

Она было миновала меня не глядя, но в последний момент повернула голову на пару дюймов и еле заметно кивнула, словно давным-давно где-то со мной познакомилась, но забыла, кто я такой.

Когда все кончилось, на ступеньках мэрии я наткнулся на Оулза. Он любовался сверху уличным движением, вернее притворялся, что любуется.

— Отлично сработано, — сказал он, не поворачивая головы. — Поздравляю.

— Вы сами отлично поработали с Кэнди.

— Это не я, детка. Прокурор решил, что сексуальной стороной заниматься не стоит.

— Какой это сексуальной стороной? — Тут он взглянул на меня.

— Ха, ха, ха, — промолвил он. — К вам это не относится. — Он принял отрешенный вид. — Слишком много лет я их наблюдаю. Утомился. Эта — особой марки. Высшего качества, для избранных. Пока, фраер. Позвоните, когда начнете носить рубашечки по двадцать долларов. Заскочу, помогу вам надеть пиджак.

Вокруг вверх и вниз по ступенькам сновали люди. Мы стояли неподвижно.

Оулз вынул из кармана сигарету, поглядел на нее, бросил на бетон и растер в крошку каблуком.

— Добро переводите, — сказал я.

— Всего лишь сигарета, приятель. Это еще не вся жизнь. Будете жениться на этой даме?

— Пошли вы знаете куда. — Он горько рассмеялся.

— Я тут поболтал с нужными людьми на ненужные темы, — язвительно сообщил он. — Возражения есть?

— Нет возражений, лейтенант, — сказал я и стал спускаться по ступеням.

Он сказал что-то мне вслед, но я не остановился.

Я пошел в закусочную на Цветочной улице. Она была мне как раз под настроение. Грубо намалеванное объявление над входом гласило: «Только для мужчин. Собакам и женщинам вход воспрещен». Обслуживание было на этом же уровне. Официант, швырявший вам в лицо тарелку, был небрит и брал чаевые без приглашения с вашей стороны. Еда была простая, но очень хорошая, а темное шведское пиво ударяло в голову не хуже «мартини».

Когда я вернулся в контору, зазвонил телефон. Оулз сказал:

— Еду к вам. Надо поговорить.

Он, наверно, звонил из голливудского участка или поблизости, потому что оказался в конторе через двадцать минут. Устроившись в кресле для посетителей, он скрестил ноги и проворчал:

— Я лишнего наговорил. Простите. Забудьте об этом.

— Зачем же забывать? Давайте вскроем нарыв.

— Я не против. Только втихаря. Вас некоторые недолюбливают. Я за вами особого жульничества не замечал.

— Что это была за хохма насчет рубашек по двадцать долларов?

— Да ну, это я просто разозлился, — сказал Оулз. — Из-за старика Поттера. Вспомнил, как он велел секретарю сказать адвокату, чтобы через прокурора Спрингера капитану Эрнандесу сообщили, что вы его личный друг.

— Зря он так беспокоился.

— Вы же с ним знакомы. Он вас принимал.

— Я с ним знаком, точка. Он мне не понравился, но, может быть, я просто завидую. Он посылал за мной, чтобы дать мне совет. Он большой, жесткий, не знаю, какой еще. Не думаю, что жулик.

— Чистыми руками сто миллионов не сделаешь, — сказал Оулз. — Может, те, которые наверху, и считают себя чистенькими, но где-то на их пути людей прижимают к стенке, у маленьких скромных предприятий выбивают землю из-под ног, и они распродаются за гроши, приличные люди теряют работу, на бирже мухлюют с акциями, голоса в советах компаний покупают почем зря, а крупные юридические фирмы получают по сто тысяч за обход законов, которые нужны народу, но не нужны богатым, потому что они подрывают их доходы. Большие деньги — большая власть, а большую власть употребляют не всегда во благо. Такова система. Может, лучше и не бывает, но одеколоном от нее не пахнет.

— Вы красный, что ли? — заметил я, просто чтобы его подразнить.

— Этого я не знаю, — презрительно ответил он. — Меня еще на расследование не вызывали. Как вам понравился вердикт, что Уэйд покончил с собой?

— А вы чего ожидали?

— Да, наверное, ничего другого. — Он положил на стол крепкие руки с короткими пальцами и посмотрел на покрывавшие их крупные темные веснушки. — Старею я. Эти коричневые пятна называются кератоз. Появляются только после пятидесяти. Я старый полицейский, а старый полицейский — это старая сволочь. Не нравится мне кое-что в деле Уэйда.

— Например? — Я откинулся и стал глядеть на сеть морщинок у него вокруг глаз.

— Когда что-то не сходится, я это прямо чую, хоть ни черта и не могу поделать. Остается только сидеть и чесать языком. Не нравится мне, что он не оставил записки.