Протокол «Сигма» - Роберт Ладлэм

Изумленный вид Бена, казалось, доставлял Годвину большое удовольствие. Юрген Ленц прямо-таки сиял.

— Вы, конечно, не знаете, как все это понимать, — предположил Годвин.

Бену потребовалось несколько секунд, прежде чем он сумел ответить.

— Это можно истолковать только однозначно.

— То, чего достиг доктор Ленц, совершенно экстраординарно. Мы все глубоко благодарны ему. Но я думаю, что мы также отдаем справедливую дань его способностям, глубине познаний, научной одаренности. В сущности, мы получили обратно наши жизни. Не нашу юность, как... как другой шанс. Но отсрочку от смерти. — Он глубокомысленно нахмурился. — Можно ли считать, что это противоречит законам природы? Возможно. Но лечить рак, значит, тоже идти против природы. Если помните, Эмерсон сказал, что старость — это “единственная болезнь”.

Его глаза сияли. Бен, ошеломленный, молча слушал.

В колледже Бен всегда обращался к нему “профессор Годвин”, но сейчас он не хотел вообще произносить его имя. Поэтому он сказал лишь одно слово:

— Почему?

— Почему? В личном плане? Неужели вам нужно еще что-то спрашивать? Мне продлили жизнь. Возможно, даже удвоили ее.

— Надеюсь, вы, господа, извините меня? — прервал его Ленц. — Первый вертолет вот-вот улетит, и мне нужно попрощаться. — Он суетливо, чуть ли не бегом, покинул комнату.

— Бен, когда вы доживете до моих лет, вы не будете покупать незрелые бананы, — снова заговорил Годвин. — Вы станете опасаться приступать к работе над новыми книгами из страха, что не успеете их завершить. А теперь подумайте о том, сколько всего я могу теперь сделать. Пока доктор Ленц не предложил мне свою помощь, я испытывал такое чувство, будто все знания, все, чего я добивался тяжким и упорным трудом на протяжении десятилетий, все, что я умел и мог, все, что я понимал, то, чем я стал, — все это в любой момент может кануть в небытие. “Если бы юность умела, если бы старость могла!” — так ведь?

— Даже если все это правда...

— У вас же есть глаза! Вы способны увидеть то, что находится перед вами. Так, ради бога, посмотрите на меня! Вы же помните, что я с превеликим трудом взбирался на лестницу в Файерстоуновской библиотеке, а теперь я могу бегать.

Бен понял, что Годвин был не просто примером успешного завершения эксперимента, нет, он был одним из них — заговорщиков, сплотившихся вокруг Ленца. Неужели он не знал о жестокости, без которой не удалось бы достичь его чудесной перемены, об убийствах?

— Но вы же видели то, что здесь происходит — детей-беженцев во дворе? Тысячи похищенных детей? Это вас не тревожит?

Годвин явно почувствовал неловкость.

— Я признаю, что во всем этом имеются аспекты, о которых я предпочитаю ничего не знать, и всегда ясно давал это понять.

— Мы говорим о непрерывно продолжающемся убийстве тысяч детей! — сказал Бен. — Это требуется для вашего лечения. Ленц говорит: “добывать” — неплохой эвфемизм для резни, которая длится уже много лет.

— Это... — Годвин замялся. — Да, конечно, здесь есть этическая дилемма. Honesta turpitude est pro causa bona.

— Если цель хороша, то и преступление есть добродетель, — перевел Бен. — Публилий Сир. Вы говорили мне эти слова.

Значит, и Годвин тоже. На него можно не рассчитывать — он присоединился к Ленцу.

— Что в данном случае важно, это то, что цель здесь в высшей степени достойна. — Профессор подошел к кожаному дивану. Бен сел на такой же диван напротив.

— Вы и в прежние времена были связаны с “Сигмой”?

— Да, уже несколько десятков лет. И я горжусь тем, что новая стадия с самого начала происходит у меня на глазах. Под руководством Ленца все идет совсем по-другому.

— Насколько я понимаю, не все ваши коллеги были с этим согласны.

— О, да. Ленц называет их angeli rebelli. Мятежные ангелы. Да, была горстка людей, желавших вступить в борьбу. Из тщеславия или по близорукости. Возможно, они никогда не доверяли Ленцу или чувствовали себя ущемленными сменой руководства. Я думаю, что кое-кто из них испытывал растерянность из-за... из-за жертв, которые необходимо было принести. Всегда и везде при перемене власти следует ожидать тех или иных проявлений сопротивления. Но несколько лет назад Ленц сообщил, что решил проблему и его проект скоро будет готов к испытанию на практике. Он объявил всему коллективу, что его должны признать в качестве лидера. Им двигала вовсе не личная заинтересованность, нет. Дело было в том, что предстояло принять некоторые непростые решения по поводу того, кто... э-э-э... кто будет допущен к участию в программе. То есть войдет в постоянную элиту. Слишком велика была опасность появления фракций. Ленц был именно таким лидером, который нам требовался. Большинство из нас согласилось с этим. Но кое-кто — нет.

— Тогда скажите мне: ваш план в конечном счете предполагает, что такое лечение станет доступным массам, то есть каждому? Или только тем, кого Ленц называл “великими”?

— Что ж, вы коснулись серьезной проблемы. Мне была оказана высокая честь, когда Юрген выбрал меня для того, чтобы я стал в некотором роде вербовщиком для этой августейшей группы мировых... полагаю, можно сказать, светил. Wiedergeborenen, как называет нас доктор Ленц — возрожденные. Наши длани простираются далеко за пределы той узкой группы, какую представляла собой “Сигма”. Могу сказать, что я привел сюда Уолтера и моего старого друга Мириам Бэйтиман — судью Мириам Бэйтиман. Я был призван оказывать содействие в выборе тех, кто казался достойным такой участи. Со всего мира — из Китая, России, Европы, Африки — отовсюду без каких-либо предпочтений. За исключением признаков мании величия.

— Но Арнольд Карр не намного старше меня...

— Вообще-то у него самый идеальный возраст для того, чтобы начать это лечение. Если он захочет, то сможет всю свою дальнейшую жизнь — очень долгую жизнь — оставаться сорокадвухлетним. Или же снова стать биологически эквивалентным себе тридцатидвухлетнему. — Историк от восхищения широко раскрыл глаза. — На сегодня нас сорок человек.

— Я понимаю, — прервал его Бен, — но...

— Выслушайте меня, Бен! О господи, еще один член Верховного суда, которого мы выбрали, великий юрист, тоже чернокожий. Он сын издольщика и прошел на своем веку через сегрегацию и десегрегацию. Какую мудрость он накопил за свою жизнь! Разве сможет кто-нибудь заменить его? А живописец, чьи работы уже полностью преобразовывают мир искусства — каким количеством потрясающих холстов он сможет осчастливить человечество? Вы только подумайте, Бен, если величайшие композиторы, каких только знала история, и писатели, и художники — такие, как Шекспир, как Моцарт, как...

Бен всем телом подался вперед.

— Это безумие! — прогремел он. — Богатые и сильные будут жить вдвое дольше, чем бедные и безвластные! Это отвратительный заговор элиты!

— А если и так — что из того? — не задумываясь, откликнулся Годвин. — Платон писал о короле-философе, о правлении мудрецов. Он понимал, что наша цивилизация движется вперед скачками, то продвигается, то отступает. Мы изучаем уроки только для того, чтобы забыть их. Трагедии истории то и дело повторяются — Холокост, а затем разные геноциды, как будто мы забыли обо всем, что с нами было. Мировые войны. Диктатуры. Ложные мессии. Притеснение меньшинств. Создается впечатление, что мы совершенно не эволюционируем. Но теперь, впервые, мы можем полностью изменить все это. Мы можем переделать человеческую расу!