Тайна "Железной дамы" - Юлия Нелидова

Как врач, Иван Несторович знал, коли конечность во власти абсцесса, ее следует безжалостно отсечь, если в живых тканях образовался гнойник – тот требуется вскрыть. Со сжимающим грудь горьким томлением он поступил точно так же с собственным чувством – нелепым и необъяснимым, чувством любви, мимикрирующим под ненависть и страх, или, напротив, чувством страха, в котором уже дали ростки нежность и симпатия.

Просто приказал себе: «Выкинь Ульянку из головы и сердца, не ходи сегодня к Лессепсам проклятым, возвращайся к прежней жизни и живи умиротворенной, размеренной, ученой жизнью.

Девушка вполне не двузначно объявила, что остепенилась и навсегда отказалась от всяческих попыток досаждать. Ну разве ль не прекрасно? Да здравствуют свобода и покой! Пора вздохнуть с облегчением и прекратить прятаться, держать на полке заряженный револьвер, бояться тишины, не спать по ночам, вздрагивать от трезвона электрического колокольчика, искать баламутку в лицах прохожих и ждать, ждать, ждать ее появления откуда-нибудь из-за угла, с небес, из-под земли, будто смерти с косой. Больше не будет этого вечного ощущения ее вездесущности и зловещего предчувствия беды, одиночество перестанет досаждать, гнетущие мысли – воровать время. Да, и… Выставить вон пса, подарить кому-нибудь, раз уж он такой любвеобильный».

Сказав себе это, Иноземцев словно надел тяжелый доспех, а поверх шлема начертил корявую улыбку от уха до уха. И с такой натянутой миной пытался прожить первый день новой жизни, с каждым часом ощущая в себе симптомы всех существующих болезней сразу. Пациентов хотелось прогнать и запереться в подвале с пистолетом, но Иван Несторович решил не потакать слабостям и принять всех. И осматривал каждого с такой тщательностью, выслушивал жалобы с такой немужской сострадательностью, словно желал заполнить свой новый доспех, пока еще полый внутри, хоть чем-нибудь, только не думами об этой проклятой фокуснице. Это ж надо, что б она ни сделала, что б ни сказала – хорошее ли дурное – все мукой для него оборачивалось. Явилась – плохо, ушла – еще хуже. Да что ж такое!

Отправился в Институт, думал, там хоть как-то от сердца отойдет, среди людей всегда требуется быть начеку, чтоб, не дай господь, не прознали о причинах неутихающего страдания. При людях только обнажи душу, они тотчас потешаться да глумиться станут. В каждом человеке – даже с самой чистой и светлой душой и самым добрым сердцем – эволюцией заложено добивать больного. Если не целенаправленное желание уничтожить, то вполне безобидные – известные как благие – намерения могут стать пулей в висок или ножом в спину.

Иноземцев глубже упрятал горе в доспех. Не помогло. Лекцию прочесть не смог, откупился парой заковыристых заданий. Подпер подбородок рукой и под студенческий шум-гам простоял у кафедры, глядя в одну точку. А перед глазами мелькали картинки из давешней встречи, ее улыбка. Ах, это ее задиристое остроумие, умение играть не хуже знаменитой Сары Бернар!

К концу дня Иноземцев уж совсем не знал, как быть, что делать, куда идти и как тоску свою унять. Ноги несли невесть куда. Он шел бесцельно, долго-долго, не разбирая дороги, мимо особняков, освещенных ярко и темных, заброшенных, мимо кафе с оживленной публикой, мимо лавок с вывесками над прозрачными витринами, вольных торговцев с тележками, полными книг, глиняных фигурок, какой-то бесполезной мишуры, зашел на Марсово Поле, походил по павильонам Выставки среди толпы. Та чуть поредела с мая, да и сквозь думы толпа казалась лишь армией полупрозрачных теней, проносящихся мимо, беззвучно открывающих рты, бесконтрольно размахивающих руками и ногами. Иноземцев ни голосов не слышал, ни уличного шума, все в уме вчерашний разговор гудел.