Поцелованный богом - Лариса Соболева

– Цыть! – неожиданно рявкнула мамаша и поднялась. – Хиба ж так можна? Дивчину привиз, жинкой назвав, а вона тоби и не жинка?

– Мамаша... – попробовал остановить ее сын.

– Цыть! – ударила она ладонью по столу, Яуров втянул голову в плечи.

Мамаша заменила им отца, потому слово ее было законом. Часто воспитывала детей затрещинами, даже старший брат побаивался ее, а точнее, уважал безмерно за внутреннюю силу, за крепкий характер. Но она недолго возмущалась, быстро подобрела:

– До утра, кажешь?

И откуда взялась у нее скорость – на вид ведь древняя. Мамаша ушла в другую комнату, оттуда доносилась возня. Тем временем Яуров косился на Катю, стесняясь суровости матери и того, что он у нее в подчинении, но девушка была занята только едой. Вышла мамаша, одетая в праздничную одежду, расстелила белый платочек на столе, на середину положила кусок сала, яичек, кровяную колбасу, хлеб и кринку кислого молока поставила, все завязала в узел, после указала гостям на дверь.

– Куда? – вытаращился Яуров.

– До попа. Вин вас зараз повенчае.

Только этого ему не хватало! Яуров резко встал, задел головой полку, упал на табурет и стал возражать:

– Мамаша, времени нет... Я привез тебе невестку, чтоб не одна ты здесь маялась, а мне пора...

– Матери перечить удумал? А ну, геть из хаты!

Мамаша с узелком шла впереди, Яуров с сонной Катей чуть сзади. Он был зол без меры, но спорить с необразованной матерью, которая не понимала новых порядков, – себе дороже, все равно венчание ничего не значит, потому что бога нет.

Мать упрямая, разбудила попа, а жил он прямо в церквушке, заодно караулил ее от разорения. Тот удивился неожиданной просьбе:

– Кто ж это ночью венчается? Будто воры.

– А як дите родится? – канючила мать плаксиво.

– Мамаша, дите не родится, – заверил сын, но она ему сурово бросила через плечо:

– Цыть! – И елейным голосом обратилась к попу: – Як же дите буде жить? Воно ж незаконным буде.

– А кто венцы подержит? – не соглашался поп.

– Я, – сказала мамаша.

– Не положено...

– Батюшка, – со слезой произнесла она. – Ты глянь, шо вокруг робится. Разве ж положено, шоб батько с сыном воевали? А ты кажешь... Венчай! – рявкнула она напоследок.

– Кольца есть? – буркнул батюшка. Хоть и не по правилам, тайно, а отказать он не смел, дело-то богоугодное.

Мать сняла золотое кольцо со своей руки, второе, серебряное, достала из узелка.

– Мамаша, – робко подал голос Яуров, – это ж кольца ваши с папашей...

– Цыть! – Для сына у нее был один ответ. – Крепше брак буде.

– Уж и слова сказать нельзя, – ворчал сын. – От вас только и слыхать: цыть да цыть.

Батюшка переоделся в рясу, зевая, зажег свечи, подозвал молодых, – записать в книге имена. Яурова он знал, ему не задал ни одного вопроса, только Кате:

– Как звать? Чья будешь?

– Екатерина, дочь потомственного дворянина полковника Леонарда Трегубова и польской баронессы Марии Холоневской.

Яуров косился на Катю с выражением, которое говорило само за себя: ну и вляпался я. Да и батюшка перестал писать, глядя поверх очков на девушку, как на сумасшедшую. Потом попросил повторить медленно, записал и начал обряд венчания.

Вдруг Катя, слушая первые молитвы, поняла, что выходит замуж за человека незнакомого, из другой, далекой среды, которого не знает даже, как зовут. И это навсегда. Это ее приговор, расплата за жизнь, которую она нечаянно получила и теперь обязана забыть все, что было до расстрела семьи...

– Обещалась ты кому другому? – долетел до нее вопрос батюшки.

Перед глазами возник каток, Кате тогда исполнилось пятнадцать. Коньки скрипели по льду, падал мокрый снег, много фигур рассредоточилось по белому скользкому полю. А она, впервые услышав «я вас люблю, Катенька», никого не видела, только юнкера Вадима, шепнувшего ей волшебные слова, изменившие в одночасье весь мир. Потом был январь семнадцатого, помолвка и счастье от того, что ее жизнь пройдет рука об руку с Вадимом. Поцелуи в темном углу...

Ее чуточку толкнул локтем Яуров, Катя очнулась:

– Что?

– Обещалась ты кому другому? – повторил батюшка.

Каток, «я вас люблю», помолвка, поцелуи – все это в прошлом, к которому нет возврата, значит, его и не было. Катя сказала:

– Нет.

Теперь ее ждала другая жизнь, которой она не знала, лишь чувствовала, что входит в нее голенькой, маленькой, абсолютно беззащитной.

– Венчается раб божий Назар рабе божьей Екатерине...

Итак, ее мужа зовут Назар, он – кубанский казак, борется за Советскую власть, а она эту власть, уничтожившую родных и едва не растерзавшую ее саму, ненавидит.

– Венчается раба божья Екатерина рабу божьему Назару...

Из глаз Кати выкатилось по крупной слезе, когда она целовала венец, который батюшка потом надел ей на голову – держать-то некому. Расстаться с прошлым невозможно, его можно только оттеснить и учиться всему заново.

Яуров проводил мать и жену до дома, вывел коней, вскочил на своего, а второго взял за повод и был таков. Свекровь еще долго вздыхала, глядя в ту сторону, куда ускакал сынок, потом позвала невестку:

– Пишлы до хаты.

– Как вас зовут? – идя за нею, спросила Катя.

Свекровь остановилась, повернулась к ней, сверху донизу смерив взглядом невестку, с которой ей теперь предстояло делить хлеб и кров, и сказала строго:

– Так... хиба ж ты не знаешь, як зваты мать мужа? Мамаша я тоби, мамашей и кличь. А люди гукают мене бабой Фросей.

Мамаша выделила Кате комнату с настоящей кроватью, сундуком, полкой и столом. Катя улеглась на мягкую перину, в которой сразу утонула, и впервые за много-много дней уснула, не боясь проснуться завтра.