Господин Малоссен - Даниэль Пеннак

Крошечный саркофаг попытался рассмеяться, чем взбудоражил всю свою систему креплений.

– Что там такое? – спросил старый Иов.

– Не смешите ее, с ума что ли сошли?! Вам что, мало ее нынешнего состояния?

Все обернулись на голос.

На пороге стоял Бертольд, угрюмо поглядывая с высоты своей компетентности. Бертольд! Профессор Бертольд! Мой спаситель! Гений латания человеческой плоти! Благодаря ему я перешел из рядов прикованных к постели в ранг посетителей! Лизль весело приветствовала его:

– Пришли проверить любимую игрушку, доктор?

Она указала ему на маленький магнитофон, стоявший на ночном столике:

– Будьте добры, переставьте кассету; эта, как и я, уже кончается.

Бертольд подчинился, окинув ее мрачным взглядом. После чего он указал нам на дверь. Ему нужно было пересчитать хрупкие косточки Лизль.

Там, в коридоре, пребывая в мучительном ожидании, Иов поставил точку:

– Ты знаешь Лизль, Жюльетта, она пережила сто смертей, но никогда не позволяла, чтобы ей вводили морфин, оправдываясь тем, что ее интересует собственное состояние. Она не упустит ни капли своей агонии.

– Агония? Уже?

– Марти считает, что она должна была скончаться еще в Сараево или когда ее везли сюда…

– Он не учел ее любопытства, – вмешался Маттиас. – Мгновенная смерть не в ее характере.

– Маттиас знает, о чем говорит. Он сам плод нашего с Лизль любопытства.

Маттиас подтвердил:

– Да, меня родили из любопытства. Лучшего повода появиться на свет, пожалуй, не найдешь.

Увлекательный разговор прерывается внезапным появлением букета экзотических цветов.

– Господи боже, Иов, что Лизль забыла в этом Сараево? – грохочет букет. Очевидно, кто-то из близких знакомых.

– Звукозапись, Рональд, – ответил Иов. – Она ходила повсюду со своим микрофоном.

– Звукозапись, – изрыгнул букет. – В ее-то возрасте! Вы так никогда и не остановитесь, что ли?

– Боюсь, что придется, – ответил Иов.

Молчание. В облаке экзотических цветов показывается огорченная физиономия.

– Совсем худо, да?

Белый как полотно, скорбный лик. Траченая годами, но все еще пышущая жаром огненная грива. Он будто сошел прямо с экрана, где идут эти бесконечные американские сериалы о неистребимых техасских нефтепромышленниках.

– Крышка, – ответил Иов.

Потом представил нам вновь прибывшего:

– Рональд де Флорентис, кинопрокатчик. Псевдоаристократ, но друг настоящий. Засеивает Вечность картинами. Благодетелем кино и в то же время его губителем был тот, кто начал его распространять. Скорее, все же губителем.

– Но ты, однако ж, снабдил его своей пленкой.

– Сначала пленка всегда девственна.

– Совсем как пулеметная лента перед тем, как начнут стрелять.

– Да. Кинопрокатчик и нажимает на спуск.

Так они и перебрасывались репликами в бесконечном диалоге, пока наконец не выдохлись; тогда Иов представил нас, меня и Жюли, назвав именно так, как следовало:

– Моя крестница, Жюльетта. Ее хахаль. Он ей сделал ребенка.

– Я ее знаю, Иов. Я видел ее еще совсем маленькой. Ее было за уши не вытащить из твоей проекционной.

– Ей рожать этой весной, – добавил Иов.

– Принимать Маттиас будет? Ваш малыш не мог выбрать лучшего портье, Жюльетта. Мягкая посадка обеспечена… Приветствую тебя, Маттиас, как дела?

Ну и так далее.

До очередного появления Бертольда, который внезапно рявкает над ухом:

– А что баобаб не притащили, раз уж явились? Хотите, чтобы ей вовсе нечем стало дышать?

Букет, вырванный у Рональда из рук, тут же куда-то исчезает, оставляя в память о себе лишь опавшие лепестки; разъяренный Бертольд удаляется с распотрошенным веником, негодуя на «цветочное недержание» родственников.

– Не нужно на него сердиться, – снисходительно пищит Лизль, – профессор Бертольд несколько раздражен сейчас. Я только что послала его подальше. Он вбил себе в голову пустить под нож полдюжины юнцов, чтобы починить мой дряхлый механизм и новехонькую запустить меня в следующий век. Очевидно, он ни во что не ставит сегодняшнюю молодежь.

Флорентис прервал ее на полуслове:

– Лизль, скажи на милость, как это тебя в Сараево занесло?

– Сараево, Вуковар, Карловац, Белград, Мостар… – уточнила Лизль.

А потом сама пошла в наступление:

– Разве я спрашиваю, во сколько тебе обошелся твой последний Ван Гог, Рональд? Разве я спрашиваю, на что ты способен ради пополнения своих коллекций? Если есть здесь кто-нибудь, кто не знает слова конец, так это ты, Флорентис! Только взгляни на себя. И тебе не стыдно быть таким молодым? В твои-то годы!

* * *

И все в таком роде. Мы, казалось, были там совершенно лишние и потому оставили их пощипывать друг друга за старые грешки. Последние слова Лизль нам передал уже потом Маттиас. Когда он в свою очередь собрался уходить, то обещал, что придет на следующий день.

Лизль возразила:

– Даже не думай, завтра я умру!

– В котором часу? – только и спросил Маттиас, который не привык перечить материнской воле.

– С восходом солнца, мой мальчик, и не вздумай испортить мне этот момент, я его слишком долго ждала.

Она растрогалась только, когда проговорила, почти со слезами в голосе:

– Если увидишь Барнабе, скажи ему…

Она задумалась, что же ему сказать.

– Кто же с ним теперь видится, с нашим Барнабе, мама…

Слишком поздно Маттиас понял, что это было слабым утешением. Он промямлил:

– Но он должен скоро быть в Париже, я думаю… я ему напишу… Я…

Она скончалась на следующий день, как и сказала, на рассвете.

Маленький магнитофон у изголовья принял ее последний вздох.

Маттиас поехал хоронить ее в Вену, в Австрию, к ней на родину.

– Она была племянницей Карла Крауса[6], – объяснил он.

И добавил, улыбаясь себе самому:

– Мономания – это семейное…

Мы не мешали ему упиваться этой скорбью, по-своему – сбивчиво… и сосредоточенно:

– Завещала похоронить себя в Австрии… бедная… она всю жизнь хотела быть везде и сразу… в Австрии… единственная страна без окон и дверей… всеевропейский склеп…