Безжалостный Орфей - Антон Чиж

— Вы ошиблись, — сказал пристав и нарочно затянул паузу.

Лебедев упрямо ждал.

— Она блондинка.

— Остальное точно?

Пристав выразительно промолчал.

— Мне необходимо осмотреть тело и взять пробы, — сказал Лебедев.

— Но зачем вам это, Аполлон Григорьевич? Дело-то пустяковое, очевидно.

— Вы удивились, если б узнали, сколько очевидных дел с моей помощью превратились в неочевидные.

— Допустим, вы правы и каким-то волшебным способом угадали. Что хотите найти?

— Не так уж много: найти убийцу, — твердо сказал Лебедев.

Пристав искренне не понял и спросил:

— При чем тут убийца? Какой убийца?

— Мог бы второй раз поспорить, но подожду результатов исследования. Оно несложное. Поверьте на слово: ее отравили и повесили уже мертвой.

— Неужели?

— На сомнения остается одна тысячная процента. Если вас это успокоит.

— Что же мне делать? — печально спросил Бранденбург.

— Поступим так…

Чиновники шепотом обсуждали возмутительное поведение зазнавшихся знаменитостей. Ходят по участкам как к себе домой. Особенно возмущался Иван Тимофеевич, хотя и говорил тише всех, прикрываясь чашкой. Дверь открылась, и пристав, широко улыбаясь, сказал:

— Какой вы шутник, Аполлон Григорьевич! Что же сразу не сказали, что это господин полицеймейстер вас лично прислал. Ну и разыграли вы нас! Прошу, прошу…

Сыграл Бранденбург так мастерски, как боролся за свою честь. Чиновники поверили: надо же, верховная власть бдит, не спуская глаз. Чашки были немедленно спрятаны, а дорогого гостя встречали улыбками. За ним отправился только пристав, страшной гримасой припечатав к месту шелохнувшихся чиновников.

Гостиную украшали платья. Весь женский гардероб выкинули из шкафа и побросали где придется. Наряды заняли даже кресла, диванчик и софу. Но обыском тут не пахло. Раскрытые чемоданы указывали, что хозяйка собиралась в путь. Теперь уж последний.

Осмотрев стены, Лебедев нашел пустой крюк, рядом с которым из стены рос бронзовый подсвечник на пять рожков.

— Положили на ковер, — словно оправдываясь перед суровым взглядом, сказал пристав. — Мы же думали, что… Да и чего бедняжке висеть. Фотографу так удобней.

Лебедев не стал упрекать, что место преступления окончательно испорчено, и подошел к телу. Шнур еще сдавливал горло, отчего голова была неестественно скособочена. Раскрытые глаза смотрели прямо и спокойно, но волосы разметались в беспорядке. Чуть пухлое, кукольное личико застыло с открытым ртом, пухлые губки, должно быть, умели шептать приятные словечки и дарить блаженство. Барышня была несколько простовата, но вызывающе симпатична. На таких оглядываются на улице и свистят вслед. И вообще… Она лежала прямо, вытянув руки по швам. Как солдатик. Из огромного выбора одежды девушка напоследок надела простое домашнее платье с глухим воротом. Из-под края юбки высовывался острый носок домашней туфли. Другая осталась у стены, рядом с подсвечником.

Осмотрев тело, насколько позволяло платье, Лебедев спросил, кто нашел.

— Портниха. Заказали платья подшить, причем не позже десяти. Прибегает она, стучит, никто не открывает. Вошла и чуть в обморок не грохнулась. Мы с нее показания сняли, но пока здесь оставили, сидит внизу, слезы льет. Такая чувствительная.

— А это откуда? — Лебедев указал на роскошный букет роз, украшавший белую вазу.

— Посыльный был раным-рано. Принес, отдал и ушел. Половой видел, как барышня за ним закрывала.

— Как ее зовут? Откуда и когда прибыла? Чем занималась?

— Ну, вы уже совсем за следствие взялись, — обиженно сказал Бранденбург. Но перечить не посмел.

Зинаида Ивановна Лукина поселилась в «Центральной» примерно три месяца назад. Разрешение на пребывание в столице выправлено как полагается, выдано в позапрошлом году. Прибыла из Ярославля на заработки, давала частные уроки. О чем и сообщила в гостевой книге. По приезде имела всего один чемодан. Но за последний месяц здесь побывали посыльные из самых дорогих и модных магазинов столицы. Долгов перед гостиницей не делала, платила за месяц вперед.

— Рубликов сто пятьдесят, не меньше, обходилось, — сказал полицмейстер. — Уж не знаю, какие уроки надо давать, чтоб подобный номер содержать.

— Чистописания или русского языка, — ответил Лебедев, рассматривая мраморный бюстик кого-то из великих писателей, которых позволял себе путать. Да и чего их запоминать: все равно для криминалистики никакой пользы. Одно название: преступления и наказания. Только зря время потратил, полная чушь. С точки зрения эксперта.

— Откуда узнали? — не унимался Бранденбург.

— У нее на подушечках пальцев въевшиеся следы чернил. Учительница…

Пристав головой покачал, сокрушенный такой прозорливостью.

— Поступим так, Адольф Александрович. Тело к себе забираете, я через часик-другой загляну, покопаюсь в нем. Иван Тимофеевич не будет возражать? Чудесно. А портниху плачущую ко мне в департамент пришлите. Допросить хочу. Не возражаете?

И хотел бы подполковник возразить, да уж теперь не мог.

* * *

Екатерина Семеновна не справлялась с нервами. Чем ближе подходила, разумно отпустив извозчика за несколько кварталов, тем сильней нарастала в ней паника. Не помогали аргументы и слова, которыми она сначала помогала другим, а затем применяла для себя. Не действовали высокие соображения, ради которых решилась на поступок. Ничего не помогало. Ноги буквально отказывались ее слушаться. Кое-как переступая через ухабы сырого снега, она вдруг не смогла сделать и шага. Напала такая слабость, что высокая и сильная женщина, с волевым подбородком и крепкой, крестьянской костью, вынуждена была остановиться и держалась за стену, как истеричная курсистка.

Кто-то из добрых прохожих предложил помощь, она только отмахнулась. Сердобольная дама спросила, не крикнуть ли городового, чтобы тот поймал извозчика, и отвезти домой. Как ни странно, поминание городового помогло. Из упрямства, помноженного на страх, Екатерина Семеновна оттолкнулась от стены, поблагодарила, заявив, что ей лучше. И даже сделала несколько показательных шагов. Но тут сердце, до сих пор громко стучавшее в груди, принялось колошматить в ушах, так что дама слегка оглохла. Звуки улицы слились в однообразный гам, она испугалась, что сейчас упадет в обморок. Этого категорически нельзя было допустить.

Больно прикусив губу, Екатерина Семеновна глубоко вздохнула, постояла, будто осматривая проспект, и заставила себя двинуться. Если сейчас не закончить начатое, в другой раз точно не пойдет. И никто не сможет убедить в обратном. Сейчас или никогда. Только бы не задохнуться. В прохладный, ветреный день было так жарко, что ее лицо казалось цвета вареной моркови, так что каждый прохожий в удивлении оборачивался. А быть может, никто и не смотрел в ее сторону, просто расшалившиеся нервы.