Директива Джэнсона - Роберт Ладлэм

— Ты спроси Ингрид,что может делать Григорий Берман! — негодующе воскликнул русский. — Что может делать Григорий? Что неможет делать Григорий!

* * *

Убрав сотовый телефон, Джэнсон пошел дальше. Он приблизился к трибуне из черного и зеленого мрамора, с которой обращались к собравшимся ораторы, и обвел взглядом кресла для делегатов. Представители ведущих держав занимали первые пятнадцать рядов. На столах стояли белые таблички с выведенными черными буквами названиями стран: вдоль прохода с одной стороны «Перу», «Мексика», «Индия», «Сальвадор», «Колумбия», «Боливия» и дальше другие, которые Джэнсон уже не мог различить в полумраке. С противоположной стороны «Парагвай», «Люксембург», «Исландия», «Египет», «Китай», «Бельгия», «Йемен», «Великобритания» и другие. Он не мог обнаружить закономерность, но таблички уходили все дальше и дальше, — дорожные указатели в бесконечно разнообразном, бесконечно раздробленном мире. На длинных столах кнопки, нажимая на которые делегаты сообщают о своем желании выступить, и гнезда для подключения наушников, дающих синхронный перевод на любой запрошенный язык. За столами официальных делегатов круто вздымающиеся трибуны для вспомогательного персонала. Вверху плафон с множеством ламп в окружении созвездия прожекторов. Изогнутые полукругом стены, обшитые полированным деревом, перемежающимся с большими полотнами работы Фернана Леже. В центре длинного мраморного балкона небольшие часы, видные только тем, кто находится на возвышении. Над балконом опять ряды кресел. А на самом верху, прикрытые за навесками, стеклянные кабинки, места для переводчиков, техников, службы внутренней безопасности ООН.

Зал заседаний напоминал величественный театр, и во многих отношениях то, что здесь происходило, действительно было театром.

Выйдя из зала, Джэнсон направился в помещения, находящиеся непосредственно за подиумом: кабинет генерального секретаря и так называемая «комната для высокопоставленных гостей». Учитывая размещение служб защиты, организовать нападение на эти помещения было практически невозможно. Во время третьего обхода Джэнсон решил заглянуть в небольшую, почти не используемую часовню, в последнее время превращенную в уютную комнату отдыха. Этот крохотный закуток с картиной Шагала на стене находился в самом конце коридора, ведущего от главного входа в зал Ассамблеи.

Наконец Джэнсон спустился по широкой лестнице в западной части здания, по которой вскоре предстояло подниматься делегатам. Меры безопасности были впечатляющими: громадное здание секретариата выполняло функцию большого щита, закрывавшего подъезд почти со всех направлений. Движение по всем прилегающим улицам будет перекрыто: в окрестностях комплекса разрешат находиться только членам дипломатических делегаций и аккредитованным журналистам.

Алан Демарест не смог бы выбрать более безопасное место, даже если бы в его распоряжении был бункер в Антарктиде.

Чем больше Джэнсон изучал обстановку, тем больше восхищался гениальностью своего противника. Для того чтобы нарушить планы Демареста, требовалось что-то из ряда вон выходящее — то есть нечто такое, на что нельзя было рассчитывать.

Какое общение может быть у праведности с беззаконием? И что общего у света с тьмой?

Однако Джэнсон сознавал необходимость таких отношений острее кого бы то ни было. Для победы над мастером уловок и обмана необходимо нечто большее, чем просто расчетливые шаги и ответные действия хладнокровных аналитиков: тут требуется нечто необузданное, ненасытное, иррациональное — да, безграничная ярость неистового фанатика. Это бесспорно: лучший способ одолеть Демареста заключается в том, чтобы прибегнуть к тому единственному, что не поддается контролю.

Разумеется, те, кто составлял план, воображали,что у них все под контролем. Но в действительности это было неправдой, это не могло быть правдой. Все до одного играли с огнем.

Они должны быть готовы обжечься.