Чисто семейное убийство - Елена Юрская

Кажется, сейчас последует признание… Я напряглась, не веря в собственную удачу. И тут же решилась переквалифицироваться в адвокаты. Эту ранее несудимую, не привлекавшуюся, не участвующую интеллигентную старушку трудно было представить на нарах. Ей, в сущности, повезло, что дело веду я и без протокола. Надо выяснить все подробности нападения и немедленно состряпать версию о необходимой самообороне. Может быть, Пономарев крал у нее инструменты, оскорблял человеческое достоинство, сектантский фанатизм. А может, вообще — того… Бывает же. Старушка-разбойница!

— Не волнуйтесь, Галина Николаевна, я с вами. Так за что?

— Да ни за что! Да не мы это! — Костенок как-то нехорошо, агрессивно подбоченилась и подозрительно уставилась на мои волосы. Я, кажется, недооценила соперника, предполагая, что в промежутках между стрельбой из трофейного оружия она может нанести удар только домовой книгой. — Сто раз уже сказано! — Она досадливо притопнула ногой.

— Хорошо, — быстро согласилась я, подумывая, как бы вытащить у Тошкина из сейфа государственный пистолет. Мне бы он очень пошел к сумочке, к замшевой. Нет, к замшевой плохо. Придется купить кожаную, похожую на планшетку… — Тогда кто? Вот вы лично как думаете?

— Любовница, — прошептала Галина Николаевна и скромно потупила глазки.

— Надо же! — удивилась я, потому что сама не додумалась до такой элементарной вещи. Пономарев закрутил тут с какой-то бабкой роман, а она не выдержала мучений и избавила себя от него. Радикально. — А вы ее видели? Или чувствуете? Подозреваете?

Костенок кивнула, убрала руки с талии, пригласила меня за стол и даже налила чаю. У нас с ней явно наметилась интеллектуальная солидарность.

— Видела. Один раз. В окно. В тот день. Вечером.

— Когда вечером? — шепотом спросила я, боясь спугнуть удачу.

— Аня ходила на митинг. Я оставалась на дежурстве. И знаете, как бывает, задремала. Только вы ей не говорите. Я ее недоверия боюсь. Неудобно очень. Так вот, а как проснулась — на всякий случай в окно поглядела. А там она. Приехала на машине. Вся такая расфуфыренная. Шасть в подъезд, убила Степаныча и назад. Очень быстро.

— Вы и выстрелы слышали? — Я на удачу сжала кулаки, кажется, даже сломала ноготь, он как бы сгорел на работе.

— Нет, — уныло покачала головой Галина Николаевна. — Вот выстрела не слыхала. Они по другому стояку. И я ж не знала, что она убивать его приехала.

— Может, она не к нему?

— А больше не к кому. Там только Анна, Ксеня и алкоголики, к которым уже давно, кроме милиции, никто не ходит. К нему, говорю вам; она как ошпаренная выбежала. Кто б ее так напугал, если у нас в подъезде даже не писает никто… Темно очень.

Логично — с чего бы это в самом деле женщине бегать по подъезду туда-сюда?

— А номер? — спросила я дрожащим от вожделения голосом. — Случайно? А?

— Да. — Костенок кивнула и протянула мне листок бумаги с цифрами и текстом песни Филиппа Киркорова «Единственная моя». — Только вы перепишите, мне это нужно.

Я посмотрела на Галину Николаевну повнимательнее и оценила вероятность убийства на почве ревности. Эта старушка явно была романтической натурой и вполне могла соответствовать увлечениям художника по стенам. М-да. День прожит не зря, что только написать в объяснительной по поводу прогула в академии… Ходила предупреждать учительницу, что убью ее, или раскрывала преступления на почве неразделенной любви? С этими умными и тяжелыми мыслями я вышла из подъезда и нос к носу столкнулась с замешкавшейся женщиной.

— Люда? — искренне удивилась я. — Вы тоже здесь живете? Или вы за мной следите?

Последний вопрос я задавала, глядя на ее быстро, очень быстро удаляющуюся спину.

— Люда! — еще раз, но теперь уже очень громко крикнула я, но она не замедлила движения.