В сельву виза не нужна - Андрей Дышев

Несколько следующих фотографий ничего нового мне не открыли. Это были групповые снимки не знакомых мне людей на фоне пальм, океана и автомобилей. Я внимательно рассматривал их лица. Аккуратно причесанные, хорошо выбритые, в светлых рубашках, почти все – в темных очках. Кто эти люди? Какое отношение имеют к Августино и Валери?

И снова я взвыл от своеобразного восторга и вскинул вверх брови. На очередном снимке на фоне авиационного трапа с ковровой дорожкой пожимают друг другу руки темноволосый мужчина в костюме, с холеным лицом и безукоризненной прической, окруженный охранниками, и генерал-майор, лицо которого мне знакомо, как говорится, до боли… Мы с ним служили, кажется, в Афгане… Он был где-то при штабе, то ли заместитель командира дивизии, то ли…

Я постучал себя кулаком по лбу. Как ни странно, эта процедура действительно помогает. Начальник политотдела дивизии! Он самый! Только при мне он был подполковником, а здесь уже генерал. Вот только фамилия его… Я морщил лоб, но, должно быть, физическое истощение и голод плохо сказались на свойствах памяти, и фамилия бывшего начпо никак не приходила мне в голову. Снято, наверное, не так уж давно. И лицо этого штатского знакомо, кажется, он давал интервью телекомпании «Останкино» в конце лета в связи с нападением моджахедов на двенадцатую заставу Московского погранотряда. То ли он из таджикского МИДа, то ли из контрразведки. Словом, человек из окружения президента.

Я отложил снимки в сторону. Что случилось с миром, думал я, глядя, как по моей руке ползет рыжий муравей. Вот полковник Алексеев, убитый в гостинице «Таджикистан» в Душанбе, в ста метрах от штаба российской военной базы. Я помню его еще молодым и перспективным начальником штаба батальона, по которому все полковые дамы сходили с ума. Редкое сочетание замечательных качеств было у него: умный, красивый, смелый и благородный. Первый офицер в нашем полку, которого представили к ордену Красного Знамени. Что с ним стало потом? Почему он вдруг отказался от своих принципов и связал свою жизнь с подонками вроде Картавого? А бывший начальник политотдела? Помню, как он выступал у нас в роте, как хмурил брови, стучал кулаком по столу, говорил о кристальной честности и принципиальности. Кто он сейчас? Почему его фотография оказалась в этой папке?

Я стал просматривать бумаги. Целая стопка была исписана цифрами, которые мне ни о чем не говорили. Возможно, это были финансовые отчеты или какие-нибудь другие раскладки, в которых легче разобраться специалисту. Одной скрепкой были соединены письма на английском и испанском, скопированные на ксероксе либо переданные по факсу. Одно коротенькое письмецо на испанском было исполнено тем же самым милейшим почерком, которым Валери писала мне записочки. В конце его вместо подписи – след губной помады. Испанским я не овладел еще в такой степени, чтобы перевести письмо от начала и до конца, но один абзац я разобрал: Валери писала обо мне как «о самом серьезном препятствии, которое надо превратить в сподвижника».

Это ни с чем не сравнимое ощущение – черт знает в какой дыре, в белом пятне приамазонской сельвы найти останки вертолета, а в нем – письмо, где речь идет о тебе.

На листе ватмана, прикрепленном к письмам, была начерчена схема, в смысле которой я разбирался довольно долго.

Это были квадратики, соединенные между собой стрелками. В правом верхнем углу был нарисован квадрат под номером один. Рядом с цифрой крупными буквами написано: «AFG». Далее, похоже, имена: «Gihangyr, Aziz». Затем стрелка потянулась ко второму квадрату: «TAD». И опять пара имен: «Alexejeff, Wolsky».

Вольский! – чуть не закричал я, вспомнив фамилию бывшего начальника политотдела, который в генеральской форме сфотографирован вместе со штатским у трапа самолета.

Еще одна стрелка вела в столицу, и в квадрате, обозначенном как «MOS», было написано «N1, 2, Serge». Оттуда линия потянулась к квадрату «LIET» со знакомым именем «GLEB». А квадрат «TAD», помимо столицы, был связан еще и с каким-то «ITCHKERY», а имя «JHO» было подчеркнуто трижды.

Я еще не понимал, что все это значит, сложил все бумаги в папку, завязал тесемку и, сунув ее под мышку, пошел к месту своего приземления. Кажется, Кирилл Андреевич, сказал я сам себе, вы узнали такое, что лучше бы вам не знать и за что голову отрывают мгновенно, отфутболивая ее далеко-далеко.