Клото. Жребий брошен - Ева Ланска

Он развернул кресло так, чтобы не выпускать кнопку из вида и заодно следить за перепуганной Женей. Потом плюхнулся в кожаные подушки и икнул:

— Да не ссы ты… Сейчас удовольствие получишь, потом пожрешь на халяву, салют пустим… на панораму свою полюбуешься. Давай раздевайся!

Женя стояла, всей спиной вжавшись в заблокированную дверь. Сердце ухало так, что, казалось, Борис мог услышать, как оно бьется. Кровь гудела у нее в ушах.

— Давай-давай, — нагло ухмылялся Борис, наслаждаясь ее ужасом, — чего ты тут целку из себя строишь? А? Все вы, бабы, бляди продажные… Ну? Сколько ты хочешь, чтобы мне сделать приятно? — И с этими словами он стал расстегивать ширинку…

— Прекратите! — сорвалась в крик Женя, не понимая, что лишь ухудшает ситуацию, демонстрируя свой страх. — Немедленно прекратите! И выпустите меня отсюда!

С этими словами она рванулась к кнопке. Безнадежно! Борис тут же вскочил с кресла и небрежно оттолкнул ее плечом. Женя поскользнулась, комната завертелась вокруг нее — и вот она уже на полу…

Стоя над Женей с расстегнутой ширинкой, мерзко улыбаясь, Борис наклонился и рванул кремовый шелк ее платья…

— Не-е-е-ет! — закричала Женя, уворачиваясь от потных, жестких лап.

— Да хоть оборись, сука, — процедил сквозь зубы Борис, продолжая неспешно рвать с нее платье, — кнопочку нажали — никто не побеспокоит.

Дальнейшее произошло практически мгновенно, но Жене казалось, что время растянулось длинным, мучительным кошмаром.

Оттолкнувшись ногами и выскользнув на спине из-под туши Бориса, Женя проехалась по полу, потом вскочила и, опрокинув какой-то пуфик, бросилась к кнопке. И снова не успела добежать. С криком: «Стоять, сука!» Борис догнал ее, заломил ей руку за спину…

Вместо ужаса Женя неожиданно ощутила прилив силы и ярости. Только это помогло ей стиснуть зубы, вырваться из захвата и схватить первое, что подвернулось под руку. Это оказалось ведерко с шампанским, примостившееся на маленьком сервировочном столике.

Его-то Женя и швырнула в Бориса, целясь прямо в отвратительную пьяную рожу.

Ведерко оказалось гораздо тяжелее, чем она думала. Поэтому до Бориса не долетело, а упало прямо у его ног. По паркету XVII века, вывезенному из какого-то старинного замка, во все стороны разлетелись кусочки льда, под ногами насильника вспенилось шампанское из разбитой бутылки…

— Вот дрянь, — с холодной яростью процедил Борис.

Как на замедленной съемке, криво ухмыляясь и отводя руку назад для сокрушительной пощечины, он сделал один только шаг по направлению к ней…

И крошечный кубик льда, на котором Борис поскользнулся, пулей выстрелил из-под его сандалии и отлетел в дальний угол комнаты. Звякнул, ударившись о стену, и упал.

А Борис с грохотом обрушился на спину, опрокинув во время падения тот самый столик, и крепко ударился затылком о мраморный порожек, ведущий в ванную комнату.

Потом наступила оглушительная, МЕРТВАЯ тишина.

У Жени просто не было больше сил. Последняя попытка остановить Бориса стоила ей слишком дорого. Всхлипывая от ужаса, она просто ждала: вот сейчас этот урод вскочит и тогда уж точно ее убьет.

Но Борис не шевелился. Он лежал на спине, со спущенными штанами, а вокруг него сверкали бутылочные осколки, исходили соком раздавленные фрукты, лежала, блестя боками, целая, чудом не разбившаяся ваза — и лед, много-много льда.

Вдруг Женя заметила: лед постепенно налился розовым, постепенно темнея — и вот уже весь этот страшный натюрморт подцвечен красным, точно его выложили на темно-бордовый бархат… Не в силах сдвинуться с места, Женя смотрела и смотрела, как темный ручеек крови, смешиваясь с тающими кусочками льда, становится алым.

И тут раздался страшный, сипящий звук, который, казалось, не может издавать человеческое горло… Борис захрипел и, похоже, попытался что-то сказать, а может быть, просто набрать побольше воздуха в легкие, которые никогда уже не будут дышать…

Превозмогая ломоту во всем теле и поднимающийся из самой глубины души туман, застилавший глаза, Женя сделала маленький шажок… Наклонилась над телом и опять чуть не закричала, увидев синеющее лицо Бориса.

Его голова была свернута набок и откинута так, словно шея превратилась в толстый мягкий жгут без единой кости… Один глаз был открыт и смотрел прямо на нее.

Женя замерла, не зная, что делать. Она хотела что-то сказать, спросить, чем-то помочь этому жуткому человеку, помочь напоследок. И снова раздался чудовищный хрип — последний. Голубой глаз, смотрящий на Женю, стал мутнеть, взгляд сделался бессмысленным, зрачок расширился и остекленел. В нем отражались огни ламп на потолке…

Женя поднялась и пошла. Ее пошатывало. Она шла к двери только с одним желанием — поскорее выйти. Подергала ручку, вспомнила, что та закрыта, и вернулась к кнопке, старательно обойдя тело и красную лужу вокруг него. Разблокировала дверь и на трясущихся ногах спустилась вниз… Устало села на один из диванчиков и попробовала собраться. В висках пульсировала кровь, в голове билась только одна мысль:

«Я убила человека… Я убила человека…»

Она не знала, сколько так просидела — может, пять минут, может — полчаса, когда ее слух, обостренный страхом, уловил какой-то шум. Она тут же вышла из ступора.

«Я же здесь не одна! Команда! Как я могла забыть? Наверное, ужин уже готов, они идут доложить! Дверь ведь я разблокировала!!!»

Женя вскочила и заметалась по салону.

«Что делать? Что делать?! — стучало у нее в голове. — Мне же никто не поверит! А даже если и поверят? Кто я для них для всех? Его родня сделает все возможное, чтобы упечь меня в тюрьму! На всю жизнь! Нет, нет, нет — ни за что!»

Почти в беспамятстве Женя выбежала на открытую нижнюю палубу и, мельком глянув в сторону блещущего огнями ночного Монте-Карло, бросилась в воду.

* * *

Наверное, со стороны это выглядело очень эффектно. Черное, усыпанное звездами небо, полная луна, серебряная дорожка на воде, маленькая фигурка в белом, отделившаяся от яхты, и — всплеск через секунду.

Хотя в действительности ничего привлекательного в этом прыжке не было. Хорошо, что яхта стояла: если бы Женя прыгнула на ходу, непременно бы разбилась.

Проплыв буквально пару метров, Женя поняла, что в своем шикарном платье, а вернее, в его остатках она до берега не доплывет. Широкая юбка облепляла ноги, мешала двигаться. Женя сосредоточилась и с трудом содрала с себя мокрый шелк, оставшись в одних трусиках. Отдышалась, прикинула, что до берега никак не меньше километра, хотя, конечно, определить это с воды было тяжело, и поплыла.

…Плавать ее научил отец. Он ждал мальчика, но появившейся на свет дочери обрадовался — мама рассказывала, как он сразу растаял, взяв ее на руки. Правда, имя ей дал, как он сам смеялся, «среднего рода» — Женя, не мальчик и не девочка.