Спасти Вождя! Майор Пронин против шпионов и диверсантов - Арсений Замостьянов

Пронин огляделся, вдохнул свежего ноябрьского воздуха. Уже доносился шум вокзала. Пронин даже почувствовал запах паровозного дыма. Возле Савеловского толпились колхозники – вполне старорежимного вида, все как один в стареньких тулупах. Они отдыхали возле своих огромных мешков, а для сугреву разожгли костерок. Пронин с Соколовым обходили вокзал поодаль и вскоре свернули на какую-то улицу.

– Но как быстро ты убег с ипподрома! Не успел я обдумать твое появление в нашем деле – и след-то твой простыл. Быстро, брат, бегаешь. Коня-то не угнал с государственного ипподрома?

– Воровать не обучены. Конь-то колхозный был. Я его отпустил за лесом-то. А сам на товарняке уехал.

– Я тебя сразу узнал, друг ситный. Тогда у тебя усов не было, а все равно с первого взгляда видно: Ванька Пронин. Большевичок, шпион красноармейский.

– А я и не скрываюсь. – улыбнулся Пронин. – Я персона не засекреченная.

– Не знаю, что ты за персона, а жизнь вы мне искорежили. Нас, природных казаков, под пол загнали. Русскому мужичью – поклонись. Жиду пархатому – поклонись. Грузинцу этому усатому – поклонись троекратно. А кто мне в пояс поклонится? Землю отняли, землю!

– А кто ее у тебя отнял?

– Известно, кто. Большевики!

– Ну, я, например, большевик. Так у меня ни клочка земли нет. Даже дачного участка не имеется. Земля мне понадобится, когда хоронить будут. На этот случай мне выделят пару метров.

– А ты не юли! Скажешь, не большевики нынче землей-то владеют?

– Не хочу я тебе лекцию по политэкономии читать, Соколов.

– Плевал я на твою политэкономию.

– Вот-вот. Про Маркса, про Энгельса с Плехановым толковать тебе не буду. Не в коня корм. Но ты вокруг себя оглянись. Что большевики – землевладельцы, помещики, латифундисты? Что, они капиталец имеют с землицы-то?

– Зубы заговариваешь, комиссар. Видали таких. Видали и вверх ногами вешали.

– Ах, как страшно! Грозен ты, есаул. Я ведь всю жизнь боюсь повешенным-то оказаться. Потому и в ЧК пошел служить. Самое безопасное место, вроде пробирной палатки.

– У вас и язык-то бесовской, птичий какой-то – ЧК, ЦК, чик-чирик, чик-чирик. Один бес разберет!

– А что тут разбирать? Все ясно. ЦК цыкает, а ЧК чикает. Дело простое.

– Шуткуешь все. А про землю как юлил так и юлишь. Нет у вас грамотного ответа. У жидов теперь земля и у комиссаров. А у казака – вошь на аркане.

– Ты, есаул, про колхозы-то слыхал?

– Век бы не слыхать.

– И что ж там, в колхозах, жиды всю землю к рукам прибрали?

– А кто же у казака землю отнял? Кто ее к рукам прибрал?

– Никто не прибирал. Нет теперь у земли мироеда-хозяйчика. Общая у нас земля. И потому вот дети твои в школу пойдут, в училища, станут рабочими, офицерами. Или колхозниками справными. Все дороги открыты. А что вам давала земля? Ну, доход, конечно. Но это же на пороховой бочке доход! На всех-то земли не хватало. Кто в убогости пребывал – ох, как вас, зажиточных, ненавидел! Опасно это.

– А теперь, значит, тишь да гладь? – не унимался казак.

– Теперь война. Война за правое дело. А ты воюешь за иллюзии. В смысле, за химеры, черт-те за что. А ведь здоровый мужик, неглупый. Эх... Губит тебя упрямство, есаул. Вот и погибнешь за бесценок.

Казак встрепенулся:

– Пропагандируешь? Да у меня уже голова седая. Поздновато пропагандировать-то. Не нужна мне твоя советская власть, и точка.

– Не нужна? Дело твое. Живи как можешь. Но покушение на жизнь товарища Сталина – это тебе не шутки. Ты ж зубы на этом потеряешь вместе с головой.

Казак переменился в лице, побледнел. Рот его дернулся, обычное для есаула выражение ехидства исчезло. И в глазах у него сверкнула какая-то новая, таинственная мысль.

– Это еще что за притча? Какое покушение? Бредишь, комиссар?

– Ты работаешь на Уильяма Бронсона. Есть такой американский бумагомарака. Не отнекивайся, ты на него работаешь, даже если сам того не ведаешь.