Заговор «Аквитания» - Роберт Ладлэм

Конверс въехал на заброшенное поле у самого берега и остановил машину. Трава была высокой, полная луна стояла над заливом, вдали поблескивали огни Амстердама. Они вышли из машины, и он повел ее в самое темное место. Держа Валери за руку, он вдруг понял, что не держал ее за руку уже целые годы. Прикосновения, пожатия… Когда-то это было частью его – их – жизни. Но он тут же отбросил эту мысль – сейчас он посланец смерти.

– Думаю, здесь, – сказал он, отпуская ее руку.

– Хорошо. – Валери опустилась на мягкую траву с изяществом танцовщицы. – Как ты? – спросила она.

– Ужасно, – ответил Джоэл, глядя в темное небо. – Я знаю, что говорю: это я убил его. Многие годы я – нет, мы оба – пытались наладить отношения, а все кончилось тем, что я убил его. Если бы я оставил его в покое, предоставил его самому себе, не пытался вылепить из него кого-то, кого мне хотелось видеть, он бы наслаждался сейчас штормом где-нибудь за тысячи миль отсюда, рассказывал бы свои байки и все вокруг смеялись. И он бы не оказался вчера в твоем доме в Кейп-Энн.

– Джоэл, не ты заставил его вернуться из Гонконга!

– О, черт, конечно, я не просил его и не приказывал, если ты это имеешь в виду. И все же это так. После смерти матери между нами был как бы заключен молчаливый уговор: “Стань же ты, наконец, взрослым, отец. Летай куда угодно, но не исчезай надолго, люди волнуются. Стань ответственным человеком!” Господи, каким же гнусным святошей я был! А кончилось тем, что я убил его!

– Это не ты убил его! Это сделали другие! А теперь расскажи мне о них.

Конверс сглотнул и отер слезы с глаз.

– Ты права – сейчас нет времени, даже на старого Роджера.

– Потом найдется время на все.

– Если это “потом” будет, – сказал Джоэл, тяжело дыша и пытаясь взять себя в руки. – Ты уже знаешь насчет Рене, не так ли?

– Да, я прочла об этом вчера. И мне стало плохо… Ларри Тальбот сказал, что ты встречался с ним в Париже. Что даже Рене считал, что ты не в себе, точно так же, как Ларри – после разговора с тобой. И Рене был убит из-за того, что виделся с тобой. Ларри просто с ума сходит.

– Рене был убит не поэтому. Давай поговорим о Ларри. В первый раз, когда я позвонил ему, мне нужно было выудить у него кое-какие сведения, не задавая прямых вопросов. Его использовали, чтобы выйти на меня, но он ни о чем не догадывался. Скажи я ему об этом, в нем взыграло бы его шотландское упрямство, и его просто пристрелили бы на улице. Но потом я сам чуть не попал в такую же ситуацию. Когда я последний раз с ним разговаривал, я только что убежал от тех, кому удалось меня захватить, – я был измучен, испуган и говорил с ним совершенно откровенно. Я рассказал ему все.

– Он говорил об этом, – прервала его Вэл. – Но он считал, что ты заново переживаешь свое северо-вьетнамское прошлое. Есть какой-то специальный термин для этого.

Конверс покачал головой, и из его горла вырвался короткий смешок.

– Нужные термины всегда найдутся. Конечно, какое-то сходство с моим прошлым было, и я наверняка упомянул об этом, но всего лишь сходство, не более того. Ларри меня не слушал. Он слышал только то, что подтверждало мнение других обо мне, то, что он сам считал правдой. Он держался дружески, но это было притворством. Он вел себя как адвокат, который старается внушить своему клиенту, что он болен, и для всеобщего блага ему лучше сдаться. Когда я это сообразил, мне стало ясно, что он выдаст меня, – адрес-то я ему сказал, – думая при этом, будто совершает благое дело. Я понял: надо поскорее убираться оттуда. Поэтому я наскоро согласился с ним, повесил трубку и бежал… Мне повезло. Через двадцать минут я увидел у гостиницы машину с двумя моими намечавшимися палачами.

– Ты уверен?

Джоэл кивнул.

– На следующий день один из них официально засвидетельствовал, будто видел меня на мосту Аденауэра вместе с Уолтером Перегрином. А меня и рядом с этим мостом не было, по крайней мере, я так считаю, потому что понятия не имею, где этот мост находится.

– Я прочитала об этом в “Тайме”. Показания дал один армейский офицер, некий майор Уошбурн из посольства.

– Правильно. – Конверс сорвал длинный стебель и стал мять в руках. – Они великолепно умеют манипулировать средствами массовой информации – газетами, радио, телевидением. Любая ложь, подсунутая ими, сразу же приобретает характер бесспорной истины, ибо подтверждается официальными источниками; Нас выводят из игры, а вернее – просто убивают. При этом они так же поступают и со своими подручными. Люди для них – просто фигурки в шахматной игре. Главное для них – выиграть. Ведь игра эта – самая крупная в современной истории. И самое ужасное в том, что они действительно могут выиграть.

– Джоэл, да понимаешь ли ты, о чем говоришь? Американский посол, главнокомандующий силами НАТО, Рене, твой отец… ты. Убийцы в посольстве, манипулируемая пресса, ложь, исходящая из Вашингтона, Парижа, Бонна… Все это придает происходящему статус официальности. Судя по твоим описаниям, это что-то вроде Anschluss[154], адский захват политической власти?

Конверс оглядел освещенное луной поле, легкий бриз шевелил высокую траву.

– Именно об этом и идет речь. Все это задумано одним человеком, а проводится горсткой других, и все они убеждены в правоте своего дела и настойчивы в достижении своей цели, как могут быть настойчивы истинные профессионалы. Но самое главное – все они фанатики и убийцы, выступающие за дело, которое они, ни много ни мало, считают святым. Они завербовали и продолжают вербовать повсюду своих единомышленников – потерпевших крушение профессионалов, которые не знают, где приложить свои силы. Они хватаются за всевозможные теории и прожекты, навязывают всем миф о своем умении, дисциплинированности и самоотверженности. И все это для того, чтобы прийти к власти и отстранить неумелых, недисциплинированных, коррумпированных и потворствующих коррупции одновременно. Они слепы – они не видят ничего, кроме своего искаженного образа. То, что я говорю, похоже на краткий отчет. Это потому, что я мало спал, но много думал.

– Суд должен выслушать все показания, Джоэл, – сказала Валери, теперь уже глядя ему в глаза. – Мне не нужно краткое резюме, я хочу услышать все, с самого начала.

– Ладно. Все началось в Женеве…

– Я так и знала, – прошептала Валери.

– Что?

– Нет, ничего. Продолжай.

– С человека, которого я не видел двадцать три года. Тогда у него было одно имя, а в Женеве он появился под другим. Он объяснил, как это получилось, но в общем-то это значения не имело. Хотя что-то жутковатое в этом чувствовалось… Тогда я еще не понимал, насколько это жутко на самом деле, как о многом он умолчал, сколько лжи было в его словах – и все для того, чтобы манипулировать мною. Самое ужасное, что делалось все из самых лучших побуждении. Им был нужен такой человек, как я. Им. Я до сих пор не знаю, кто они такие, знаю только, что они существуют… И всю свою оставшуюся жизнь – не знаю, сколько мне отпущено, – я всегда буду помнить слова, которыми Холлидей, тот человек в Женеве, объяснил основную причину своего приезда в Женеву. “Они вернулись, – сказал он. – Генералы вернулись”.