Три стильных детектива в одной книге - Клод Изнер

– Поди прочь, шлюха!

Услышав оскорбление, произнесенное отнюдь не детским голосом, девица аж подскочила:

– Опа! Гляньте, экий недомерок! Слышь, ушлепок, я те скидку за рост сделаю!

Мельхиор ускорил шаг.

– Тащи ко мне своего папашу – мы с ним лишние полметра тебе смастрячим! – завопила ему вслед девица.

Прохожие засмеялись, кто-то обернулся поглазеть на «ушлепка».

Люди. Нормальные люди. Вокруг было слишком много нормальных людей, и от этого Мельхиор чувствовал себя совсем несчастным и одиноким. «Почему они испытывают такое отвращение ко всем, кто на них не похож? Это что, преступление – быть не похожим на других? Я устал, я хочу сбежать от них, хочу забыть, что я пленник этого куцего тела…» Он шагал как во сне. Стены, стены, стены, узкая улочка. Лошадь спит в упряжке фиакра, неподвижная, как те же стены, нависающие с двух сторон. И в ушах звучит лишь эхо собственных шагов…

Очнулся Мельхиор перед железной дверцей, взялся за ручку. Чудно́ – он и сам не заметил, как сюда добрался.

Бельфорский лев[300]напоминал спящего сфинкса. Двое мужчин вышли из фиакра и направились ко входу в Катакомбы.

– Вам там наверняка понравится, Жозеф. Только представьте – тысячи скелетов. Это должно вдохновить вас на новый роман-фельетон.

Дородный буржуа, выгуливавший собаку на улице Даро в эту промозглую ночь, чуть не выронил сигарету, когда его бульдог рванул к незнакомцам. Но повелительный свист вкупе с окриком «Медор!» вернули зверя хозяину, и буржуа торопливо поволок питомца на поводке к улице Алле.

Один за другим подъезжали экипажи, останавливаясь всего на несколько минут, чтобы высадить пассажиров, и спешили убраться отсюда подальше. Дамы в платьях с пышными оборками и господа в цилиндрах столпились на тротуаре, приглушенно гомонили растревоженным роем, никто не хотел уступать другу другу место, все толкались, возмущались и окликали знакомых вполголоса. Самые трусливые ждали, что вот-вот нагрянет конная стража; кто посмелее, пользовались ночной теменью, чтобы потискать соседок.

Наконец дверь дома с табличкой «92» широко распахнулась, и трое верзил в париках дружно зашикали на гостей, призывая к молчанию. Подняв повыше светильники, они велели меломанам выстроиться в цепочку, и те гуськом последовали за провожатыми.

Виктор протянул вахтеру приглашение на две персоны, они с Жозефом миновали служебное помещение, нырнули в дверной проем в стене и, смешавшись с толпой любителей острых ощущений, начали нисхождение. Дамы то и дело ахали и взвизгивали, кавалеры кряхтели; винтовая лестница уходила под землю на двадцать четыре фута.

Внизу гостей встретил человечек ростом не выше десятилетнего ребенка, одетый в яблочно-зеленый камзол и клетчатые панталоны. Сделав знак следовать за ним, он устремился вперед, распевая:

Раз и два – пляшет Смерть,

Пяткою стучит в плиту: тук, тук, тук.

Завлекает в круговерть,

В замогильный хоровод: топ, топ, топ.

Процессия преодолела извилистую галерею с низкими цементированными сводами и ступила в просторный зал, стены которого были сложены из человеческих останков. Те, кому еще не доводилось бывать здесь, в Ротонде Берцовых Костей, не смогли сдержать испуганных восклицаний.

– Какой ужас! – выпалил музыкальный критик. – Это что, кладбище?

– Совершенно верно, – обернулся к нему нотный издатель. – Сюда с тысяча семьсот восемьдесят пятого года свозят останки из всех парижских некрополей. И то, что вы видите сейчас, – лишь малая толика. Галереи этого хранилища тянутся на восток до Ботанического сада, а на западе оканчиваются у старой заставы Вожирара.

– Да уж, тут мертвых поболее, чем живых в городе, – пробормотал Виктор.

– Миллионы парижан сложены штабелями на территории одиннадцать тысяч квадратных метров, а в высоту эта поленница составляет полтора метра, месье.

– До чего артистичное местечко! – умилилась пожилая дама, любительница концертов Колонна и Ламуре. – Взгляните, как ровненько сложены кости, а из самых длинных рабочие даже составили кресты.

– А вон там черепа. Как посмотрю на них – дурно делается, – шепнул Виктору Жозеф. – Они словно наблюдают за нами пустыми глазницами.

Виктор поежился при мысли о том, что когда-нибудь и от него останется такая вот груда костей, ничего больше.

Полночь бьют, а Смерть смычок

Хвать, хвать, хвать.

Скрипку вскинет на плечо —

И давай наяривать, —

снова затянул человечек, шагая во главе процессии.

– Что это вы нам поете? – недовольно осведомилась пожилая дама.

– Это стихи Анри Казалиса[301], вдохновившие Камиля Сен-Санса на симфоническую поэму «Пляска смерти». В скором времени вы ею насладитесь, – ответил коротышка и опять заголосил:

Нет, не вырваться из круга,

Пляшет каждый так и сяк.

Только кости друг о друга

Бряк, бряк, бряк.

Над входом в Крипту Страстей, превращенную на эту ночь в концертный зал, висело предупреждение:

СТОЙ! ЗДЕСЬ НАЧИНАЕТСЯ ЦАРСТВО СМЕРТИ!

Внутри к колоннам из тесаного камня были прикреплены подсвечники, и пламя слегка подрагивало, освещая параллельные ряды соломенных стульев перед эстрадой, поставленной для музыкантов.

Жозеф отошел в сторонку, прочитал надпись на табличке:

Останки с кладбища Невинных,

перезахоронены в апреле 1786-го и в июле 1802 гг.

и взялся переписывать ее в блокнот – пригодится для нового романа-фельетона.

Человечек, послуживший гостям чичероне, подкрался к нему:

– Что вы там калякаете?

– Так, собираю материал. Я, знаете ли, романист. Вы читали «Месть неупокоенной души»?

– У меня хлопот невпроворот, чтоб еще и романы читать. Но историй всяких у меня у самого на собрание сочинений наберется. Кабы я взялся за дело, так исписал бы сотню тетрадей, я ведь очень чувствительный, а стало быть, талантливый. Впрочем, все мы, ущербные, ужас какие чувствительные. Меня вот называют «недомерком» и «малоросликом», что весьма прискорбно. Хорошо хоть я не такой корявый, как Лотрек[302], глядите, очень даже пропорциональный. А у вас-то с фигурой тоже нелады, однако в этом сюртуке с подбитыми плечами ваш горб почти незаметен. Напрасно вы его прячете, чувствовать себя отверженным порой бывает полезно – это укрепляет дух. Признайте, мы с вами в одной лодке!