Кошки-мышки - Вера Каспари

Она подняла голову. Ее глаза молили о пощаде. Мне пришлось побороть желание немедленно ее обнять. Уклоняясь от правды, мы так и будем ходить по кругу, возвращаясь к тому, с чего начали.

– Возможно, не следует тебя в этом винить, – произнес я холодно. – Возможно, ты просто не знаешь, что такое честность. У тебя большие пробелы в образовании. Тебя научили мастерски искажать правду для собственного удобства и, видимо, не объяснили, что полуправда хуже, чем ложь, поскольку вводит в заблуждение еще сильнее. Чтобы сказать правду, надо сказать ее всю, и если ты этого не сделаешь, у наших отношений нет шансов.

Из коридора донеслись приглушенные шаги. Кто-то чихнул. Я вскочил с места, распахнул дверь – но никто и не думал нас подслушивать. Просто усталый бухгалтер засиделся за счетами. Он еле живым голосом пожелал мне приятного вечера и поплелся к лифтам. Я снова закрыл дверь.

– Не бойся, никого там нет. Можешь говорить.

У нее дрожали губы. Откровенность давалась ей нелегко. Я ждал, от нетерпения все больше раздражаясь. Я смотрел на зеленый термос и стакан и думал о точно таких же, синих, из которых выпил воду с дихлоридом ртути. Сквозь синий пластик наверняка не было заметно, что вода изменила цвет.

– Сама посмотри! – воскликнул я, положив руки на плечи Элеанор и возвышаясь над ней. – Ты говоришь, что любишь меня, обещала выйти за меня, но при этом то ли страх, то ли упрямство не позволяет тебе рассказать, что ты знаешь о смерти Вильсона и Лолы и об Эдварде Эверетте Манне! И ты всегда такая, упрямая и скрытная. Может, я просто дурак и ты меня зачем-то используешь? Но я никому не позволю отравить меня во второй раз…

– Отравить?! – в ужасе переспросила Элеанор одними губами.

Она сбросила мои руки со своих плеч и посмотрела мне в лицо. Ее потрясение было совершенно искренним.

Тут я осознал, что напрасно взваливаю всю вину на нее. Я и сам согрешил, утаив правду. Как и все в офисе, Элеанор поверила в историю с креветками. Я не рассказал ей, как было на самом деле, не поделился своими подозрениями. Я позволил ей остаться обманутой, потому что не хотел конфликтов.

Пришлось вкратце изложить ей всю историю, подробно остановившись на споре по поводу статьи о Вильсоне, синем термосе и первоначальном диагнозе, который поставил врач неотложки. Потом я пересказал ей разговор с Ноблом Барклаем в больничной палате, его обещания и намеки, и наконец, диалог о креветочном салате.

Когда я умолк, последовала долгая пауза. Элеанор тяжело дышала.

– Если бы я знала, я бы его убила, – вдруг выпалила она.

– Что, родного отца? – язвительно переспросил я.

Резкость была намеренной. Я хотел ее задеть.

Она посмотрела на меня с вызовом. Сузила глаза, гордо вздернула подбородок. Негромко стукнула по столу кулачком в белой перчатке.

– Ну? Скажи! – Я больше не мог этого терпеть. – Не бойся, я не побегу в полицию. Я все равно знаю, просто хочу услышать от тебя!

– Мой отец не убивает людей, – ответила она с неожиданным достоинством.

Я был потрясен. Передо мной сидела благородная дама, которую возмутительно грубо толкнули в метро в час пик. Я сел так резко, что едва не опрокинул стул.

– Так почему же он стал намекать, будто это сделала ты? Я думал, он тобой прикрывается…

– Ты веришь, что это сделала я?

– Нет. С самого начала не верил.

Именно этого она и ждала. Вид оскорбленного достоинства, за которым она прятала бурлящие в ней эмоции, исчез, а вместе с ним и лихорадочное напряжение. Солнце разогнало черные тучи, и все снова сделалось как прежде. Она наклонилась ко мне через стол и поцеловала в лоб.

– Вот теперь я могу признаться тебе, Джонни. В какой-то мере смерть мистера Вильсона произошла по моей вине.

– В смысле?

– Когда отец вызвал меня к себе, я принесла пистолет. Я была в фотостудии, все произошло так внезапно… В общем, я прихватила его с собой.

– Зачем?

– Сама не знаю. – Она смущенно потупилась. – Наверное, это было что-то бессознательное…

– Давай только без Фрейда! Ты ведь не знала, что отец будет говорить с тобой о свидании с Вильсоном?

Она покачала головой.

– Тем не менее я сразу поняла, что меня ждет какой-то разнос и Эд будет там с этой своей ехидной улыбочкой, будет ждать моей слабости, как хищный зверь…

Она содрогнулась и обхватила себя руками за плечи.

– Ты так сильно ненавидела его, что тебе понадобился пистолет?

– А тебе приходилось кого-нибудь бояться, Джонни? Я сейчас не про нормальную, здоровую осторожность, а про иррациональный ужас, который пробирает до костей. Я даже не поняла, что схватила пистолет! Была уверена, что у меня в руке сумочка. Глупая рассеянность, о которой я немедленно забыла и вспомнила уже потом, когда прочла, что именно из такого пистолета был убит мистер Вильсон.

– И ты подумала на отца?

Она робко кивнула.

– Я вообще не знала, что думать, испугалась до полусмерти. Папа так странно отреагировал на мою дружбу с мистером Вильсоном, так сильно разозлился… Честное слово, Джонни, до минувшей пятницы я не знала, что это был Эд!

– Почему Манн убил Вильсона?

– Он посчитал, что этого хочет мой отец. Решил, что и пистолет я принесла по его просьбе. Уверяю тебя, папа ничего не знал, Манн действовал по собственной инициативе. Он был сумасшедший.

– Это уж точно.

– Ты даже не представляешь. Он был… как пес, который набрасывается на людей, не так посмотревших на хозяина. Отец говорит, в этом есть его вина – он дал Эду подняться слишком высоко, возложил на него слишком много для человека с такими умственными способностями.

– Неплохая теория, – заметил я.

– Он боялся всего и всех. Вот ты рассказал мне о попытке тебя отравить, и все начинает складываться. Эд наверняка решил, что ты его подозреваешь. Возможно, даже подумал, что ты из полиции. Ты ведь пришел к нам работать вскоре после убийства мистера Вильсона. Понимаешь?

Я понимал, о чем она говорит, однако общая картина по-прежнему оставалась туманной. Последовательность событий была ясна, но она не имела смысла. Хотя теперь я знал, кто и как убил Вильсона, разгадка была слишком примитивна. За это я и не люблю детективы: в конце вам сообщают, кто убийца, и наспех сооружают ему мотив. Даже если я поверю, что семь миллионов долларов можно спрятать в полой ножке антикварного стула или что сиамские изумруды стоят жизни двенадцати человек, я должен знать, о чем думал убийца, окуная наконечник стрелы в редкий ост-индский яд.

– Может, ты и права насчет Манна, – раздраженно бросил я. – Нечистая совесть может на многое толкнуть. Но если бы в тот вечер меня не успели спасти, если бы я умер? Дихлорид ртути обнаружили бы во время вскрытия, началось бы расследование, и рано или поздно кто-нибудь вспомнил бы, что я работал над статьей про Вильсона. Кого бы тогда твой отец пытался подкупить? И какое вообще он имеет ко всему этому отношение?