Фотография с прицелом - Виктор Пронин

– Молоток на подоконнике? – с усмешкой уточнил Пафнутьев.

– Не надо, Паша. Не стоит сомневаться в очевидном. Я имею в виду ржавую пуговицу с пропеллером в кулачке у девочки. Да, это косвенное доказательство, но в нем содержится та самая железная убедительность, которая повергла в шок этого отвратительного убийцу и насильника. Ты помнишь, что он лопотал? Смысл его жалких оправданий сводится к следующему: «Поймите меня и простите, люди добрые!»

– Слушал бы я тебя бесконечно. Но мы прилетели. Стюардесса просит нас пристегнуться. Мы обещали ей вести себя послушно.

– А я уже хотел было повторить наш невинный заказ.

– Повторим после мягкой посадки. Опять же там Шаланда весь истосковался. Информации ждет мужик. Ничего, будут ему новости.

Новости начались прямо с утра. Первым принес сюрприз Игорь Зайцев. Он вошел в кабинет легкой, пружинистой походкой, чуть улыбнулся, здороваясь с Пафнутьевым, кивнул Худолею, задержал взгляд на курточке, висящей на дверце шкафа с документами.

Потом арестант положил руку на спинку стула и спросил:

– Я могу присесть?

– Если можете, то почему не присесть, – с усмешкой ответил Пафнутьев и полюбопытствовал: – Как прошла ночь?

– Бывали ночи и получше.

– Как я вас понимаю!

– Что вы имеете в виду?

– А вы? – уточнил Пафнутьев.

Зайцев молча передернул плечами, не зная, что ответить этому улыбчивому следователю.

– Видите ли, Игорь, у меня есть некоторые представления об одной вашей ночи, достаточно бурной, как мне кажется. Но это было давно. А сегодняшнюю ночь вы провели на новом месте. Я, как и положено гостеприимному хозяину, интересуюсь, нет ли жалоб, нареканий, недовольства.

– Спасибо, все было прекрасно.

– Сновидения посетили?

– Спал как убитый.

– Простите, как кто?

– Как убитый.

– Хм. В нашем заведении такие сравнения рискованны.

– Учту, – сказал Зайцев.

– Сокамерники не обижали?

– Нет, а за что? Отличные ребята.

– Интересовались? – не отставал Пафнутьев.

– Чем?

– Ну, как. Любопытно все-таки, за что, за какие подвиги попал человек в такое вот не самое веселое место.

– Сказал все как есть. Ошибочка, дескать, вышла, с кем не бывает.

– Поверили?

– Пришлось вашу версию рассказать.

– А какая у меня версия? – спросил Пафнутьев.

– Да ладно. Сами знаете.

– Ничего я не знаю. Да и нет у меня никакой версии. Вот чистый лист бумаги передо мной лежит. Что ты мне расскажешь, то и запишу.

– И вранье запишете?

– Вранье запишу с особым удовольствием. И все это судье на стол положу. Пусть разбирается, решает, насколько чистосердечны твои россказни, лукавы и лживы показания. Правду, мною обнаруженную и доказанную, тоже на судейский стол отправлю. Всего тебя выпотрошу, наизнанку выверну и предъявлю. Пусть народ полюбуется. А ты будешь вертеться. Как вошь на гребешке.

– Начинайте, Павел Николаевич. Как говорится, вперед без страха и сомнений.

– Куражишься ты, Игорь, совершенно напрасно. Все только начинается. За предстоящий год мы с тобой хорошо познакомимся, десять раз поссоримся, двадцать помиримся. Ты мне столько расскажешь о себе, что через год я буду знать тебя лучше, чем твоя мама, жена, детишки и собутыльники, вместе взятые. Я все это говорю вовсе не потому, что мне так кажется. Иначе просто и быть не может. Ты ведь у меня не первый и даже не сотый. Я уже сейчас знаю все, что ты мне будешь говорить на первом допросе, что скажешь на десятом.

– Пугаете, Павел Николаевич?

– Ничуть. Делюсь. Придет время, и уже я буду выискивать в деле, в твоих показаниях, что бы еще такое упомянуть, как помочь тебе, уберечь хотя бы от пожизненного срока, чтоб ты побыл на этом свете еще немножко, а то и полетал бы над ростовскими просторами.

– А что, и пожизненный срок может случиться?

– Ну так ты ж прикинь сам. Три трупа по предварительному сговору!

– Да не было никакого сговора! Мы и сами этого не хотели, в ужас пришли от того, что случилось!

– Я знаю, – негромким печальным голосом проговорил Пафнутьев. – Мне все это известно, Игорек.

– Откуда?

– Умный потому что. Не может такого быть, чтобы вчерашние одноклассники затевали массовое изнасилование и убийство своих подружек. Дурь накатила. Порнухи насмотрелись. Плохой водки выпили. У девочек слова дурные выскочили. Вот и все, Игореша. Хотя нет, есть еще кое-что. Школа не подготовила вас к принятию взрослых решений. Из десятого класса вы вышли детьми, капризными, тщеславными, злыми. А если одним словом – тупыми.

– И что же теперь? – растерянно спросил Зайцев.

– Пришло время рассчитываться. За все надо платить, Игорек. – Пафнутьев через весь стол придвинул Зайцеву лист чистой бумаги и шариковую ручку. – Ты напиши-ка на этой бумажке фамилии двух твоих приятелей, которые были вместе с тобой в ту давнюю весеннюю ночь. Не робей. Я-то знаю их фамилии, а тебе это зачтется. Видишь, я уже поблажки готовлю для твоего будущего приговора.

Зайцев был так увлечен и растроган словами Пафнутьева, что не вполне сознавал, что делает. Он взял ручку, быстро написал две фамилии, но тут же спохватился, сообразил, что выдает соучастников преступления. Игорь разорвал листок пополам, потом еще раз и еще. Мелкие клочки уже не поддавались, не рвались. Он подошел к окну и выбросил их в форточку.

Пафнутьев встретился взглядом с Худолеем, указал на окно.

– Подожди! – остановил он верного помощника, рванувшегося к двери. – Тебя искал Шаланда. Созвонись с ним прямо сейчас и спроси, в чем дело. Скажи ему, что я освобожусь через час и найду его. Ты все понял?

– Заметано, Паша! – ответил Худолей уже из коридора.

– Возвращаемся к нашим баранам, – сказал Пафнутьев, повернувшись к Зайцеву. – Я вот что подумал. Те слова, которые ты только что произнес. Мол, у нас не было преступных намерений, все случилось нелепо и неожиданно. Их уже можно истолковать как явку с повинной. Если ты не возражаешь, конечно. Но тебе придется ее подписать. Ты как?

– Вырвались слова. Чего не бывает в разговоре. Но как-то вы уж больно круто. Разжалобили меня школьными делами, я раскис. Короче, не готов я к явке с повинной.

– С ребятами хочешь посоветоваться?

– Да надо бы, Павел Николаевич.

– Вообще-то, встречи соучастников не предусмотрены нашими порядками. Но если мы с тобой договоримся, то я, так уж и быть, посодействую.

– А что я должен делать?