Паутина судьбы - Валентин Пушкин

– Пройдемте, гражданин, пройдемте, – приговаривал он, уводя нашего героя из кабинета. – Чего зря шуметь? Милицию вызовут. Не отдает письмо директор? Ну, так он начальник, а вы простой человек. Они наверху разберутся сами.

Взбешенный Морхинин прибежал в «Передовую молодежь» и все рассказал Цедилко. Но редактор-казак только расхохотался.

– Тю! – сказал он весело. – Я уже натравил на них одного генерала в отставке. Он тоже захотел написать о чем-то своем, генеральском. Приходит в «Панораму» – я направил с письмом, – а его оттуда вроде, как тебя. Невежливо. Генерал обиделся и поехал прямо в министерство обороны. Там у него друг – начальник политотдела. Ну, теперь этому директору дадут прикурить и спереди, и сзади.

– А как же я? – уныло вопросил Морхинин, уже настроенный писать о 1812 годе.

– Получишь направление в «Ленинку», там тебе про любого найдут.

И верно: все произошло просто и бесконфликтно. На другой день Морхинин сидел в знаменитом зале и переписывал в ученическую тетрадь сведения из журнальных статей и мемуаров, которые показались ему интересными.

А через три недели примерно им был написан историко-патриотический очерк с элементами художественных приемов в описании занесенных русскими снегами тысяч вражеских трупов. По снежным дорогам в нем мчались, стискивая в ярости зубы, всадники с голыми саблями, казачьими пиками и раскрученными арканами. Под свист метели гнали они обмороженных пленных оккупантов, и среди всего этого беспощадного смерча народного сопротивления превосходно зарекомендовал себя Дорохов. «Из единой любви к Отечеству» – так посоветовал назвать очерк Обабов, пользуясь стилем того романтического времени.

Однако в стране и в издательстве «Передовая молодежь» происходили капиталистические пертурбации. Сборник о героях 1812 года приостановили. Издательство – слава тебе Господи! – осталось издательством. Оно стало акционерным обществом, и сейчас, на первых порах, ему требовались финансовые успехи во что бы то ни стало. Руководство лихорадочно совещалось, какую книгу выпустить первой. Половина сотрудников разбежалась по каким-то коммерческим организациям, не имеющим отношения к книгоиздательству. Среди беглецов оказался и Владимир Цедилко, бросивший мечту о создании в Москве казачьего журнала.

Но это случилось спустя некоторое время. А до того, как с моста Москвы-реки российские танки открыли прицельный огонь из орудий по этажам белостенного здания парламента, Морхинин все раздумывал, куда бы отнести на предмет публикации свой новоиспеченный исторический очерк.

Зашел в редакцию газеты «Московская литература», где главным редактором был его знакомый Микола Лямченко. Тот встретил Морхинина дружески. Выпили бутылку очень посредственной «Тульской» водки и две бутылки кисловатого «Жигулевского» пива, сопровождая выпитое салом, порезанным на экономные кубики.

– Я тебя направлю с очерком в один альманах, – сказал Лямченко. – Там у меня приятель Виссарион Толобузов в главнюках сидит. Он хочет выпустить книжечку на тему 1812 года совместно с каким-то офицером. Так шо, думаю, твой «Дорохов» подойдет для этого предприятия тютелька в тютельку. А попробуй еще отнести и в знаменитый журнал «Наш попутчик». Говорят, очень привередливые там сотрудники. Вообще-то верно, да бис его знает: может, возьмут. Бывают всякие чудеса по воле Божьей.

К описываемым годам «толстые» литературные журналы отчетливо разделились на две враждебные системы: тут ощетинились патриотические (с почвенным ориентиром), а супротив антипатриотические (с прозападным, авангардным уклоном). Бывший оперный хорист, а ныне церковный певчий Валерьян Морхинин был простоват и не вполне понимал эти литературно-политические сложности. Думал так: напечатали вещь – значит, хороший писатель. Лямченко пытался разложить эти различия по идеологическим полкам. Но у Морхинина в голове такие градации пока плохо укладывались.

– В тумане бродишь, Валерьян, в тумане, – назидательно говорил ему, несмотря на разницу в возрасте, его литературный проводник. – Того и гляди, сманят тебя враги, и пропадешь ты, як последняя собака…

На это предупреждение молодого приятеля Морхинин только поморгал. Он положил в кейс «Дорохова» и, узнав местонахождение «Нашего попутчика», явился с наивной надеждой опубликоваться.

При входе в небольшой особняк стояли парни в сапогах, спущенных щегольской гармошкой. Один был в длинной белогвардейской шинели и фуражке с царской кокардой. Другой скрипел комиссарской кожаной курткой, а голову прикрывал краснозвездной «тельмановкой». Парни пропустили пришельца довольно беспечно. Тот, что в фуражке с кокардой, даже козырнул ему поощрительно, но сказал:

– Зря претесь, господин хороший. Мы вас не знаем. А раз мы вас «in face» опознать не имеем возможности, стало быть никакой вашей продукции в «Наш попутчик» пропущено не будет.

– Это точно, – подтвердил второй, в «тельмановке», – так же точно, дорогой товарищ, как невозможно превратиться из дряблого эстетствующего интеллигента в несгибаемого борца за оккупированную родину.

– Да у меня не о современном. У меня о войне 1812 года, – заискивающе пояснил Морхинин, переходя с баса на тенор.

– Попробуйте, – сказали парни небрежно. – Вам надо в отдел публицистики. Сидит там какой-то новенький. Миронов. Публицистика еще, может быть, возьмет. А о художественных жанрах и не мечтайте.

В конце крутой лестницы, устремленной к отделам прозы и поэзии, находился портрет журнального предводителя с подчеркнуто конфликтными выступами скул. Вообще лицо главного редактора и фамилия намекали на тюркское происхождение его предков. Морхинина это не удивило. Он давно заметил: самые рьяные борцы за народное счастье нечасто бывают того же этносостава, что и сам демос.

В маленькой комнатке отдела публицистики Морхинина встретил человек лет тридцати с зачесанными на косой пробор каштановыми волосами. Мягкие черты лица, как-то искренне сиявшие «близорукие» очки изобличали в нем специалиста, причастного к точным наукам. Потом и правда выяснилось, что редактор «Нашего попутчика» Вячеслав Миронов окончил факультет химии, став литератором по совершенно непонятной причине. Он и сам не мог толком объяснить этого странного обстоятельства. Поэтому и воспринял появление Морхинина попросту, без каких-либо подозрений.

– Очень кстати, – Миронов поднес рукопись Морхинина к близоруким очкам и минут пять безмолствовал, слегка шевеля губами перед смущенным бывшим хористом. – Мне нравится, – заявил он через пять минут. – Обещаю спустя неделю дать вам четкий и, надеюсь, положительный ответ.

Они пожали друг другу руки с симпатией, как добрые знакомые. Улыбаясь по поводу благоприятной встречи в принципиальном «Попутчике», Морхинин вышел из особнячка. Ряженые парни фыркнули ему вслед и даже слегка заржали.

– Жеребчики… Не сглазили бы… – пробормотал Морхинин и снова невольно улыбнулся. Он почему-то предчувствовал стечение несомненно роковых обстоятельств, которые судьба подготавливала ему сейчас в виде сюрприза, чтобы потом с железным упорством осуществлять нескончаемую полосу отказов в течение многих лет.