Другой класс - Джоанн Харрис

Я взял письмо. Потом вдруг воскликнул:

– Эй, погодите-ка минутку! Что это там такое? Вон там! По-моему, там кто-то есть.

Твой брат инстинктивно повернулся в ту сторону, и я выразительно посмотрел на Джонни: пора! И Джонни выхватил из-под полы тот самый предмет, который я заранее велел ему с собой прихватить. Это была старая «сент-освальдовская» бита для раундерза^[157], не слишком большая, но вполне пригодная для наших целей.

– Смотри, смотри! Там явно кто-то есть! Под деревьями прячется!

Вот теперь и было самое время со всем этим покончить, поскольку твой братец отвернулся и смотрел на тропу на том берегу канала. Но Джонни отчего-то снова застыл как изваяние, и лицо у него стало совершенно белым. Ну конечно! Я так и знал, что, когда придет пора действовать, а не болтать языком, он тут же скиснет. А то и в кусты юркнет. И он действительно скис. Типичный Голди! Одна болтовня, а мужества и силы воли ни на грош.

А твой брат, Мышонок, все вглядывался во тьму под деревьями.

«Я не могу», – одними губами сказал Джонни и сунул биту мне.

И тогда я, с силой размахнувшись, нанес страшный удар…

21.10

Я понял, что происходит, всего на несколько секунд позже, чем это было необходимо, потому и не успел вмешаться. Уинтер, отвернувшись от Спайкли и Харрингтона, смотрел с моста куда-то в сторону берега. Казалось, он смотрит прямо на меня. А затем все произошло так быстро, что я бы все равно не успел добежать до моста; к тому же, как только я сделал шаг, ногу у меня сразу свело судорогой.

Я не сумел как следует разглядеть, что за предмет Спайкли держал в руках. Больше всего это напоминало дубинку – мне, во всяком случае, так показалось. Короткую боевую дубинку с закругленным концом, явно очень удобную в обращении. А Уинтер был прямо-таки отличной мишенью для удара…

Я не успел даже крикнуть, чтобы предупредить его. Я и осознать-то толком не сумел того, что происходило буквально у меня на глазах. Позднее, вспоминая все это, я, так сказать, замедлил скорость смены кадров до вполне доступной моему восприятию, но тогда было, разумеется, уже поздно кричать и махать руками. Все было кончено.

Итак, Спайкли замахнулся дубинкой (которая впоследствии оказалась битой для раундерза), а Харрингтон стоял и смотрел на это. Уинтер, стоявший возле перил, удара никак не ожидал, но, когда бита уже просвистела в воздухе, он успел боковым зрением заметить резкое движение и чуть отклонился в сторону. Если бы удар Спайкли все-таки попал в цель, Уинтер, наверное, умер бы на месте или был бы тяжело ранен – и тогда Спайкли ничего не стоило бы довести задуманное до конца.

Я успел все это себе представить еще до того, как мой голос наконец вырвался наружу в виде истошного крика. Потом я услышал тошнотворный звук удара, увидел, как кто-то рухнул на колени…

Но на этот раз целью удара оказался вовсе не Уинтер. В тот момент, когда Уинтер попытался увернуться, Спайкли, мгновенно сориентировавшись, изменил направление удара и врезал полированной битой прямо Харрингтону в висок…

21.11

Это и помогло мне стряхнуть с себя внезапно охвативший меня паралич, и я, испустив боевой клич – самым громогласным своим, «башенным» голосом, – бегом бросился к мосту. Ноги мои скользили на глинистой тропе; колено терзала мучительная боль; икру опять свело судорогой. Я слегка пошатнулся, и тот проклятый невидимый палец тут же начал исполнять свое привычное соло – то ли на тубе, то ли на саксофоне, – пробираясь куда-то вглубь примерно на уровне второй и третьей пуговицы моего жилета.

Между тем на мосту творилось нечто невообразимое: Харрингтон лежал ничком без движения; Уинтер тоже упал на колени с ним рядом, и я решил, что Спайкли все же и его сумел задеть битой. Но потом, подбежав поближе, я понял, что у него, похоже, приступ астмы: он задыхался и судорожно хватал ртом воздух…

Когда-то давно у меня в классе был один ученик, обладавший столь сильной впечатлительностью, что у него начинался приступ панического удушья, стоило ему стать свидетелем какого-нибудь, хотя бы самого минимального насилия. С ним это, например, регулярно случалось во время состязаний регбистов или во время шуточных сражений на игровой площадке; а однажды, когда у нас в школе поставили «Кориолан» Шекспира, где было довольно много «кровавых» сцен, он до такой степени расстроился, что ему пришлось выйти из зала. Наш старый директор даже хотел его наказать – побить тростью – за «проявленную трусость и несдержанность» (у Шейкшафта никогда не хватало терпения на «возню с чувствительной бригадой», как он выражался), но я этому мальчишке искренне сочувствовал и постарался все уладить. Того мальчика звали Джозеф Эппл, и он в итоге плохо кончил. Но он тем не менее был одним из моих учеников, как, впрочем, и Джонни Харрингтон. И каковы бы ни были наши с Джонни разногласия – по поводу досок почета, нового расписания и даже пресловутой поминальной службы, о которой так просил Гарри, – мне приятно сознавать, что инстинкт классного наставника меня не подвел, благодаря чему я все же успел вмешаться и защитить своего бывшего ученика.

Поскольку Уинтер был совершенно беспомощен и по-прежнему стоял на коленях, Спайкли ничего не стоило бы с легкостью завершить начатое. Но произошло то, чего он никак не ожидал: перед ним возник его бывший классный наставник, который, из последних сил вскарабкавшись на мост и яростно размахивая руками (именно так советуют вести себя при нападении диких зверей), орал во всю мощь своих легких:

– Спайкли! Прекратите это! Немедленно прекратите!