Зажмурься покрепче - Джон Вердон

Вскоре Эштон появился на экране. Он зашел через заднюю дверь за лавками и закрыл ее за собой с гулким звуком, нажав что-то на маленьком пульте. Девочки занимали почти все лавки. Одни сидели как обычно, другие — сложив ноги по-турецки, третьи — подобрав колени к груди. Некоторые были погружены в размышления, но большинство болтали со сверстницами. Фрагменты разговоров можно было достаточно четко расслышать.

Гурни поразило, насколько нормальными они выглядят. Девчонки как девчонки, ничего общего с заключенными колонии строгого режима, которых необходимо держать за колючей проволокой. По крайней мере, через монитор ничто не выдавало в них преступниц. Гурни подумал, что патологию наверняка можно было бы разглядеть при личном общении, лицом к лицу. Все-таки люди с такими расстройствами нарциссичны, жестоки, почти бесстрашны и помешаны на сексе. А значит, если приблизиться, то опасный недуг выдаст себя через взгляд.

Тут он заметил, что девушки в зале не одни. У каждого треугольника из лавок стояла пара взрослых — учителей или наставников, или, как их тут называли, психиатры-психотерапевты. В дальнем углу, почти скрытый тенями, стоял доктор Лазарь. Руки его были сложены на груди, а лицо непроницаемо.

Спустя пару секунд после появления Эштона девушки его заметили, и разговоры начали затихать. Одна из девиц постарше, белокурая красавица с миндалевидными глазами, подошла к нему, когда он встал в центральном проходе.

Гурни повернулся к Хардвику, который следил за происходящим, наклонившись вперед к экрану.

— Ты не заметил, он ее подзывал? — спросил Гурни.

— Разве что жестом, — отозвался Хардвик. — Махнул или что-то вроде этого. А что?

— Просто интересно.

Профили Эштона и красавицы были прекрасно различимы на мониторе, но за движениями губ не угадывалось звука — их голоса смешивались с гулом остальных.

Гурни тоже наклонился к экрану.

— О чем они говорят, не слышишь?

Хардвик внимательно уставился на их лица, чуть наклонив голову, словно это помогало лучше расслышать.

Девушка на экране что-то произнесла и улыбнулась. Эштон что-то ей ответил и сделал какой-то жест рукой, а затем отправился в центр зала и поднялся на небольшое возвышение, где, по-видимому, когда-то был алтарь. Теперь он стоял спиной к камере и лицом к ученицам. Голоса вскоре совсем затихли.

Гурни снова спросил Хардвика:

— Ты понимаешь, о чем они говорят?

Тот покачал головой.

— Да фиг знает. Слишком шумно. Он мог сказать что угодно, я ж по губам читать не умею.

Эштон наконец обратился к ученицам. Голос его был спокойным, уверенным и звучным и красиво резонировал под старинными сводами.

— Девочки, — начал он, вкладывая в это слово благоговейную нежность. — Случились страшные вещи, и всем нам сейчас нелегко. Кто-то злится, кто-то испуган, кто-то растерян. Все расстроены. Я знаю, что некоторые из вас теперь не могут заснуть, а некоторых мучают кошмары и приступы паники. Неизвестность — худшее, с чем можно столкнуться в такой ситуации. Мы всегда хотим точно знать, с чем имеем дело. Увы, это не всегда возможно. — Эштон говорил с энергией, хорошо выражавшей тревогу аудитории. Он весь превратился в зеркало царивших в школе эмоций, но в то же время его четкая речь и бархатный, как звук виолончели, баритон внушали необъяснимое чувство твердой почвы под ногами.

— А он крут, — прокомментировал Хардвик с такой интонацией, словно только что оценил фокус вора-карманника.

— Профессионал, — согласился Гурни.

— Но ты, Шерлок, все равно круче.

Гурни вопросительно поднял бровь.

— Думаю, ему бы не помешало посетить твою лекцию в академии.

— Откуда ты знаешь про мои лекции?..

— Тс-с-с, — прошипел Хардвик. — Все пропустим, — он кивнул на экран.

Голос Эштона окутывал зал, как вода окутывает камни на пороге реки.