Смертная чаша весов - Энн Перри

– Да, ваша честь, – кивнул Рэтбоун. – Графиня фон Рюстов, прошу вас, опишите нам апартаменты, которые занимали принц Фридрих и принцесса Гизела в доме лорда Уэллборо, когда принц занемог.

В зале послышался шепот, свидетельствующий о разочаровании. Все ждали услышать о чем-то более волнующем и пикантном.

Даже Зора была несколько озадачена, однако послушно выполнила просьбу адвоката:

– У них были спальня, гардеробная и гостиная. И разумеется, туалетная комната и ванная, но там я не бывала. Не была я и в гардеробной. – Свидетельница бросила взгляд на своего адвоката, чтобы узнать, сказала ли она все, что он хотел услышать.

– Опишите, пожалуйста, гостиную и спальню, – кивком разрешил ей Рэтбоун.

Харвестер начал терять терпение, и даже судья уже выказывал беспокойство. Присяжные же явно были в растерянности. Внезапно трагедийный накал слушаний превратился в привычную судебную банальность.

Зора недоумевающе заморгала глазами.

– Гостиная была достаточно большой. Два эркера, окна выходят на запад, кажется, в какой-то затейливый садик… – начала она рассказывать.

– Ваша честь! – Эшли снова вскочил с места. – Какое это имеет отношение к нашему слушанию? Не собирается ли мой ученый коллега доказать, что принцесса Гизела каким-то образом через окно спускалась к тисовой аллее? Все становится сущим абсурдом, и это уже точно злоупотребление временем и умственными способностями суда!

– Именно потому, ваша честь, что я высоко ценю умственные способности суда, я не задаю свидетельнице наводящих вопросов! – в отчаянии возразил Рэтбоун. – Она не знает, какая деталь из ее наблюдений может объяснить нам, как было совершено преступление. А что касается траты времени, то мы потеряли бы его значительно меньше, если б мистер Харвестер не перебивал нас своими протестами.

– Я даю вам еще пятнадцать минут, сэр Оливер, – предупредил судья адвоката Зоры. – Если вы не начнете говорить по существу, я удовлетворю протест мистера Харвестера. – Затем он повернулся к свидетельнице: Прошу вас, графиня фон Рюстов, говорите покороче. Продолжайте, пожалуйста.

Зора была так же растеряна, как и остальные.

– На полу лежал, судя по рисунку, французский ковер розово-красных тонов, и такими же розово-красными были портьеры на окнах, – рассказала она. – Были стулья с обивкой такого же цвета, но я не заметила, сколько их было. И еще был небольшой стол орехового дерева в центре комнаты, а у стены, кажется, стояло бюро. Больше я ничего не помню.

– Цветы? – быстро подсказал ей Рэтбоун.

Эшли не удержался от громкого презрительного фырканья.

– Да, были цветы, – нахмурив брови, вспомнила графиня, – ландыши. Любимые цветы принцессы Гизелы. У нее всегда были ландыши в сезон их цветения. В Венеции они выращивались в теплице, так что даже зимой в их доме стояли букетики ландышей.

– Ландыши? – задумчиво повторил Оливер. – Букет ландышей? В вазе? В вазе, полной воды?

– Да. Без воды они быстро завяли бы… Вы хотите знать, не росли ли они в горшке? Нет, их выращивали в теплице, и садовник каждый день посылал принцессе свежие ландыши.

– Благодарю вас, графиня фон Рюстов, достаточно.

Все были неприятно поражены, в зале прошелестел шепоток, похожий на шум волны при отливе. Люди в недоумении смотрели друг на друга.

Присяжные вопросительно поглядывали на графиню фон Рюстов, ее адвоката и судью.

– И это вы считаете показаниями, относящимися к делу?! – резко воскликнул Харвестер.

Рэтбоун улыбнулся и обратился к Зоре:

– Графиня, ходили слухи, что вы испытывали чувство ревности. Ваше место в сердце принца двенадцать лет назад заняла принцесса Гизела. Поэтому вы избрали такой необычный способ мести. Вы ревнуете, потому что он женился на ней, а не на вас?

Лицо свидетельницы на мгновение отразило гамму самых противоречивых чувств: протест, презрение, печаль, горькое удивление и, наконец, совсем неожиданно, жалость.

– Нет, – сказала она очень тихо. – Ничто на свете не заставило бы меня поменяться с нею местами. Она задыхалась в атмосфере легенды, которую сама же и создала. Для всех они с Фридрихом были необыкновенной, нежно влюбленной парой, окруженной волшебством наших иллюзий, мечтаний и надежд. Но она была живой, реально существующей женщиной из плоти и крови. Они с принцем были Антонием и Клеопатрой – не было лишь кобры, от укуса которой погибла Клеопатра. Именно легенда принесла принцессе Гизеле славу и положение в обществе, создала ее образ. Без этого она была ничем, фикцией. Как бы принц ни зависел от нее и ни цеплялся за нее, высасывая из нее все силы, она не могла его оставить и поэтому научилась не терять выдержки. Собственными руками создав легенду, миф о себе, Гизела навеки стала заложницей его, иссушая себя, заставляя себя постоянно носить на лице улыбку, постоянно притворяться… Я не поняла выражения ее лица, когда она стояла на лестничной площадке, но сразу догадалась, что она ненавидит принца, хотя причины этой ненависти я еще не знала.

Фон Рюстов перевела дух, но потом снова принялась торопливо рассказывать:

– Но вчера вечером после беседы с одним человеком, я вдруг поняла, что принцесса загнала себя в ловушку той роли, которую так блестяще задумала и сыграла. Мне стало понятно, почему она сломалась именно так, как только она могла сломаться. Такого самовольного заточения своего духа и своей сути я не пожелала бы никому. По крайней мере… я хочу верить, что не пожелала бы. А потом произошел несчастный случай. Принц никогда уже не смог бы быть здоровым и жизнерадостным спутником ее жизни. А это было единственным окошком в той темнице, в которую она заточила себя, да и принца тоже.

Зал молча слушал. Никто не шелохнулся.

– Благодарю вас, графиня фон Рюстов, – тихо промолвил Рэтбоун. – У меня нет больше вопросов.

Очарование исчезло, и по залу пробежал глухой ропот, похожий на надвигающийся гром. В нем были гнев и разочарование, ярость и смятение.

Харвестер что-то сказал принцессе Гизеле, но та не ответила. Тогда он поднялся.

– Графиня фон Рюстов, кто-нибудь другой, кроме вас, заметил ужас, отчаяние и смятение в этой самой любимой и счастливой женщине в мире? Или вы единственная, кто это предполагает?

– Не знаю, – ответила Зора, стараясь, чтобы ее голос не дрогнул. Она прямо смотрела на Эшли.

– Никто никогда не давал вам понять, что видел, знал или хотя бы догадывался в эти двенадцать лет о том, что за этим безоблачным счастьем и любовью скрывается трагедия? – В голосе адвоката звучал сарказм. Харвестер избегал быть мелодраматичным, так что тон его был жестоким и беспощадным.

– Нет, – сказала графиня.

– Следовательно, это будут лишь ваши слова и ваша удивительная проницательность против наших слов. Как объяснить, что именно в этот момент, когда вы даете показания как свидетель, когда вы уже морально осуждены и находитесь в полном отчаянии, вы вдруг сообщаете нам этот неправдоподобный факт?