Восьмой круг. Златовласка. Лед - Эд Макбейн

Сьюзен выглядела эффектно: в тунике из белого шелковистого джерси, подпоясанной на талии золотым пояском, ниспадающей на длинную юбку. Золотые сандалии и золотые серьги-кольца, широкий браслет из кованого золота украшал ее запястье на правой руке. Волосы были туго стянуты назад и удерживались золотым гребнем. Сьюзен выглядела стройной и гибкой, что-то древнегреческое просматривалось в ее внешности. Губы немного надуты, как всегда, что портило ее лицо, придавая ему мрачное выражение, карие глаза — напряженные и неискренние.

Взгляды, которые она бросала по всей комнате, лишь отдаленно напоминали прямой и честный взгляд ее матери. Сьюзен унаследовала сходство с ней и растратила это наследство напрасно. Привыкла имитировать это выражение глаз, взгляд должен был изображать прямоту. Губы слегка приоткрыты в знак удивления или ожидания. Встретившись взглядом, она словно задыхалась от изумления.

Сьюзен отчаянно флиртовала, моя дорогая жена, а потом отрицала это с негодованием. Теперь из-за плеча Леоны она встретилась взглядом с итальянским живописцем, и, когда в его глазах вспыхнул интерес, оборвала его, внезапно опустив длинные ресницы и едва заметно снисходительно улыбнувшись. Когда я впервые увидел ее, мне сразу захотелось затащить ее в постель из-за того, что она смотрела так чертовски свысока. Хотелось, чтобы Сьюзен стонала подо мной, шептала непристойности мне в ухо. Она все еще могла возбуждать меня, я понял. На ней не было лифчика, и ее туника прилипла к грудям. Когда я приблизился к ней, то поймал себя на том, что пытаюсь украдкой заглянуть в низкий вырез на груди.

Мы с Фрэнком обменялись рукопожатием. И у нас четверых мгновенно завязался разговор. Фрэнк сообщал мне о том, что происходило в офисе поле моего ухода сегодня, Сьюзен рассказывала Леоне о несчастном случае с Себастианом. Почти все, что она говорила или делала, раздражало меня сейчас, но это раздражало особенно. Мне казалось, будто Сьюзен использует смерть кота, чтобы завоевать сочувствие и утешение или, что еще более непростительно, привлечь внимание к себе как к горюющей и скорбящей. Итак, я слушал частично то, что говорил Фрэнк, и частично то, что говорила Сьюзен, и я услышал, как Леона прокудахтала слова соболезнования, а потом где-то слева от меня услышал, как какая-то женщина говорила об убийствах. Она задала вопрос, который целиком захватил мое внимание.

Она спрашивала мужчину, стоявшего рядом с ней, не думает ли он, что Морин и две девочки были изнасилованы. Я подозревал, что она специально направляла беседу в это русло, но мужчина пропустил намек мимо ушей и откликнулся длинным экскурсом о сексуальных преступлениях в Америке, украшая свою лекцию статистикой о том, сколько убийств и тяжких оскорблений было совершено в связи с изнасилованиями. Бенни Фрайд, адвокат по уголовным делам, которого я настоятельно советовал нанять Майклу, однажды сказал мне: «Мэтт, не существует тайн. Существуют только преступления, у которых есть мотив». Единственное, чего не хватало Майклу Парчейзу, это мотива. Я старался вспомнить, что он рассказывал мне сегодня. Пока вокруг меня за коктейлями жужжали об убийствах, пока Фрэнк рассказывал мне о визите агента из налогового управления, наводившего справки о стоимости имущества покойной, пока Сьюзен рассказывала, какие травмы повлекли за собой смерть Себастиана, я пытался предложение за предложением восстановить в памяти беседу с Майклом. Мог вспомнить его суть и множество деталей, но в основном лишь отрывки из того, что он сказал — а у меня возникло ощущение, что важно точно вспомнить все, что он говорил, если я хочу узнать, что произошло.

Он сообщил мне, что Морин была той женщиной, которая звонила ему по телефону. Мол, она хотела повидаться с ним, просила зайти к ней домой. Назвала его сестер по телефону «малышками», да, я уверен, что он это сказал — и она сказала, что девочки находились там, они втроем были там, Морин и «малышки». Но почему она сообщила ему об этом? Хотела убедить его, что она там одна, не считая детей? Сказала ли она ему, что Эмили и Ева уже спят? Намекала ли, что никто их не увидит?

«— Она была напугана.

— Почему?

— Она не знала, что делать.

— В каком смысле?

— Не знаю».

Майкл Парчейз чего-то не знал или не помнил. Описал в деталях розетку в глубоком вырезе ночной рубашки, но не мог вспомнить, зачем потянулся за кухонным ножом и загнал свою мачеху в спальню. Поцеловал ее в губы. «Я поднял ее на руки. Поцеловал в губы». Намекал ли он, что изнасиловал ее? Может, ему было удобно забыть это — что он был вынужден убить Морин, потому что сначала изнасиловал ее?

Но раньше он заявил мне, что не насиловал ее, и выглядел потрясенным, когда сознался, что целовал Морин.

«Она была женой моего отца, и я поцеловал ее». Он сказал Эренбергу, что лишь обнял ее, хотя, может, постепенно шел ко всей правде: «Я обнял ее, поцеловал, я изнасиловал ее!»

«— Вы поцеловали ее уже после ее смерти?

— Да».

В таком случае, если предполагаемый поцелуй в самом деле был эвфемизмом чего-то более омерзительного, Майкл Парчейз не пошел в полицию, потому что знал, какова будет их реакция на некрофилию. Может, он и вправду, как назвал его отец, монстр?

«— Ты поцеловал и Эмили тоже?

— Нет. Только мою мать.

— Твою мать?

— Морин».

В эту деталь я не хотел больше вникать. Заставил себя не думать о том, что Майкл говорил мне, так же, как и не слушать разговоры об убийстве. Наш хозяин стоял рядом с итальянским художником, успокаивая его, повторяя, что его визит в галерею сегодня вечером был поистине замечательным.

Хозяйка пригласила нас к ужину.

Мы приехали домой без двадцати двенадцать. Я заглянул к Джоанне, она спала, прошел в кабинет и включил автоответчик. Первое сообщение было от клиента, для которого я недавно составил завещание. Он рассказал, что его сына арестовали за вождение мотоцикла со скоростью девяносто миль в час в зоне, где разрешена скорость сорок миль. Я сделал пометку позвонить ему утром, затем снова включил автоответчик. Следующее сообщение было от Карин Парчейз, она оставила номер телефона и просила перезвонить. Дочь Джейми, о которой он говорил Эренбергу, последние три года жила в Нью-Йорке, но номер начинался с 366 — это был код Калузы. Я сразу набрал его.

— Отель «Калуза-Бэй», добрый вечер. Чем могу помочь?

— Позовите, пожалуйста, мисс Карин Парчейз, — произнес я.

— Да, сэр.

Я ждал. Слышал, как звонит телефон. Начал считать звонки. Я уже был готов повесить трубку, как вдруг раздался женский голос:

— Алло!

— Мисс Парчейз?

— Да.

— Мэттью Хоуп.

— Здравствуйте, мистер Хоуп. Ждала вашего звонка. Который сейчас час? Простите, я была в душе — ох, куда же я положила часы? Без четверти двенадцать не слишком поздно? Мне бы хотелось встретиться с вами. Могли бы вы прийти сюда сейчас? У меня к вам важный разговор.