Господин Малоссен - Даниэль Пеннак

Хадуш никак не мог остыть:

– Вы все, белые, просто помешались, это поклонение изображениям вас погубит! Ты меня знаешь, Бен, я не какой-нибудь чертов экстремист и закладываю за воротник не хуже неверных, пусть аллах думает, что думает, но разве это не оскорбительно для человека – так показывать человека! Это же сдохнуть можно! Мама чуть в обморок не упала! Чтобы мать выставила свое дитя в таком виде пред очи Господа! Увидев такое, мама стала оплакивать всех младенцев этого грешного мира. Подумать только, и вы еще боитесь нас… Да вы совершенно сдвинутые… правда!

Королева Забо, которую психоанализ лишил тела в пользу головы, тоже была потрясена до глубины души:

– Самое поразительное – как это тело словно реагирует на все, что творится в мире. Эти детские болезни, краснуха, ветрянка, они как аллергия на всеобщее помешательство, а его астма, потом уже, все эти аллергические реакции, кожа, будто изрытая кратерами вулканов… исторические перипетии неотделимы от мук, терзающих это тело, слова матери и боль сына… Он много выстрадал, ваш друг Маттиас… как и наш век.

Профессор Бертольд выразил то же самое, но в медицинских терминах:

– Что тут скажешь… от экземы до отека Квинке, считая узловатую эритему и бронхиальную астму, крапивницу и суставной ревматизм, он перенес все формы аллергии, какие только можно себе представить, этот ваш пациент века! Я уже не говорю о таких пустяках, как гнойничковый лишай, заеда, трещины, ячмень, очаговое облысение – настоящая находка для этих дармоедов дерматологов!

Флорентис важно кивал львиной головой, соглашаясь с Королевой Забо:

– По-моему, все страдания века нельзя выразить лучше, чем видом этой пустой кровати, которую камера продолжает снимать в то время, когда Маттиас находится в Освенциме… пустая постель и лай Гитлера в микрофон Лизль: «Ihr Sohn ist da, wo er sein muЯ! Er hat sich schlecht verheiratet! Ich verde nicht zulassen, daЯ die jьdische Pest die Rasse verseucht!», с переводом, белым по белому, по простыням пустоты: «Ваш сын там, где ему и место, мадам! Он неправильно женился! Я не дам еврейской чуме заразить расу!» А затем – появление Маттиаса на той же кровати, такого худого… ровно в половину себя прежнего, да…

* * *

– После этого начинаешь понимать Барнабе, – шептала Жюли, положив голову мне на плечо, – чтобы кино столь полновластно завладело твоим отцом! Неудивительно, что он возненавидел любое изображение!

– И что Сара с Маттиасом развелись…

– Да, – ответила Жюли.

Затем, как и каждый вечер в этот час, она поднялась:

– Так, мне пора идти.

* * *

Ночь опустилась на мою холодную постель, приглушив эхо этих разговоров. Воспоминание о Маттиасе витало где-то в темноте. Я подумал о тебе, мой маленький космонавт, моя сердечная рана, мой милый собеседник. Но в этот раз я не стал оплакивать твое отсутствие, нет. Тебе в самом деле лучше там, где ты сейчас, поверь мне. Во всяком случае, лучше, чем здесь, где тебя нет. Потому что… о чем, в конце концов, мы говорим? Не будем терять ясность мысли в нашей с тобой бессоннице на двоих… О чем она, эта история? Это история двух ненормальных, которые делают ребенка для того, чтобы снять фильм… Они делают ребенка лишь затем, чтобы снять фильм. Ты можешь вообразить себе нечто подобное? Я – нет. И что, по-твоему, происходит, когда мужчина и женщина производят на свет сюжет их фильма? Они снимают до конца – вот что происходит. И каким может быть логическое завершение фильма, начинающегося рождением, как ты думаешь?

…

Да, смерть.

…

Теперь скажи мне откровенно, ты хотел бы родиться в мире, где отцы из тщеславия мечтают пережить своих детей?