Тайна семьи Вейн. Второй выстрел - Энтони Беркли

– Сирил, не глупите, – резко вмешался Джон. Он повернулся к Шерингэму: – Мы ведь не знаем доподлинно, считает ли полиция, будто у нее имеются какие-либо твердые доказательства вины Пинкертона. По крайней мере, достаточно твердые, чтобы оправдать его арест. Если да, то главное сейчас – добыть доказательства его невиновности, даже если они и будут включать в себя улики против иных лиц – во всяком случае, в той мере, пока (если Сирил не перестанет донкихотствовать) эти сопутствующие улики не содержат настоящего доказательства чьей-либо вины. Выдвигайте сколько угодно теорий о виновности прочих лиц, Шерингэм! Полиция не разглашает таких вещей – и не шантажирует. Если встает выбор между просто лишь полицейскими подозрениями и свободой Сирила, пусть полиция подозревает кого угодно, пока ничего не в силах доказать. Так все ваши условия будут выполнены, Сирил, верно?

– Да, – обдумав его слова, признал я. – Да, думаю, на это я могу согласиться.

– Что ж, Килька, шеей рисковать тебе, а не нам, – заметил Шерингэм с неуместной игривостью. – Отлично, теперь мы знаем, на чем стоим. Хиллъярд, давайте, рассказывайте заново, заполните пробелы.

– Теперь надо рассказать ему все, – заметил я. – Даже то, что вы мне сообщили конфиденциально о взаимном алиби.

Джон кивнул.

– Силы небесные, ну конечно! – Шерингэм затушил окурок сигары и вытащил из кармана трубку. – Теперь вы должны рассказать мне все до мельчайших деталей. Сперва Хиллъярд, потом ты, Килька, а потом будем обсуждать до полуночи. На сегодня этого хватит, а завтра двинемся на поиски: посмотрим, что нам удастся найти, особенно же постараемся хоть временно приостановить суперинтендантовы поползновения засадить Глистика за решетку. Итак, к делу.

Сказано было грубовато, однако с более чем похвальными намерениями. Я начал вновь проникаться к Шерингэму теплыми чувствами. Во всяком случае, его твердая уверенность очень ободряла и обнадеживала.

Настолько обнадеживала, что я набрался смелости облечь в слова тайный страх, который доселе хранил в глубине сердца.

Дознание о смерти Скотта-Дэвиса было назначено на следующее утро, на одиннадцать часов. Я опасался, что у полиции набралось уже столько доводов против меня, что суд даст санкцию на мой арест, – о чем теперь и заявил Шерингэму.

К вящему моему беспокойству, он глядел на ситуацию довольно мрачно.

– Если они уверены, именно так все и будет. Если же нет, то скорее всего они постараются отложить дознание, чтобы у них было время поискать дополнительные улики. Но, боюсь, Килька, тебе следует готовиться именно к такому повороту событий.

Должен признаться, я буквально умолял его сделать все, что только в его силах, чтобы раздобыть до начала дознания хоть какие-то свидетельства в мою пользу. Как я указал, если мне придется ждать развития событий изнутри камеры, а не снаружи, мучения мои будут несравненно сильнее. Если же читатель сочтет мою настойчивость капельку недостойной, смею заверить, что случись ему самому столкнуться с угрозой заточения в темницу, увидеть, как двери ее уже разверзаются, чтобы поглотить его, – мало найдется таких камней, и даже огромных валунов, какие он не будет готов перевернуть, лишь бы отстрочить столь печальный исход.

– Я, конечно же, поговорю с суперинтендантом, – с сомнением в голосе произнес Шерингэм, – однако вряд ли мне удастся что-то у него вытянуть. Во всяком случае, теперь все в милости божьей. И если тебя, Килька, все же засадят за решетку, обещаю: мы в два счета тебя вызволим оттуда, если это вообще в человеческих силах.

Я хмуро улыбнулся, и мы приступили к обсуждению всех подробностей случившегося.

Разошлись по спальням мы уже сильно за полночь. К тому времени Шерингэм знал обо всей этой истории столько же, сколько Джон, и почти столько же, сколько я. Потому что я-то, разумеется, знал чуть больше, чем Джон. Например, я доподлинно знал, что не делал этого злополучного второго выстрела.