Дом в глухом лесу - Джеффри Барлоу

Пока мы шли к своим комнатам, снаружи в кроне дерева заухала сова. Мой спутник вновь побледнел; в лице его отразилась неизбывная тревога, заметно его состарив. Я уже понял, что Оливер Лэнгли одиннадцать лет назад и Оливер Лэнгли сегодняшний – два абсолютно разных человека, а причиной тому – краткий летний отпуск в горах! Я более не удивлялся его смятенному состоянию духа; напротив, гадал, как сам бы я отреагировал на происшедшее, окажись я на его месте одиннадцать лет назад. Пугающие гипотезы сквайра Далройдского не давали мне покоя всю ночь – и в течение многих последующих ночей тоже.

Что, если нет на свете никакого справедливого и могущественного Всевышнего? Что, если существуют только дьяволы?

Сразу после завтрака мы выехали из долины Одинокого озера, оставив ее тайны и ее загадочных пленников «в кильватере» стремительно вращающихся колес кареты. Как только Талботские горы скрылись за горизонтом, мрачные тени предыдущей ночи словно бы развеялись, и с чувством глубокого облегчения взяли мы курс на восток, навстречу встающему солнцу. Мысли мои неизбежно возвращались к моему собственному дельцу, находящемуся в ведении канцлерского суда, а именно – к поместью моего дяди. Что-то ждет меня в Хуле, гадал я, от души надеясь, что не встречу ничего и вполовину столь чудовищного, как то, что ждало Оливера Лэнгли в Шильстон-Апкоте.

Спутник мой сошел в «Шахматах», главной гостинице Уикома – крупного города со своим почтовым отделением; я же поехал дальше, в Эйлешир. Прощаясь с мистером Лэнгли и видя, что настроение его слегка улучшилось – ведь утро выдалось ясное, а между нами и Талботскими пиками пролегло немало миль, – я дерзнул полюбопытствовать, опубликовал ли он в итоге свой перевод эпиграмм древнеримского испанца.

– Нет, сэр, я его так и не закончил, – ответствовал мой собеседник, вновь погружаясь в мрачную задумчивость, и я немедленно пожалел о том, что затронул эту тему. – К тому, что я перевел в Далройде, я более ни строчки не прибавил. Рукопись и по сей день лежит в моей тамошней комнате, среди пыли и паутины; уезжая в Вороний Край, я не стал ее забирать. Она, видите ли, утратила для меня всякий интерес.

На том мы и расстались. Карета тронулась в путь, а он остался стоять в дверях гостиницы, понурив голову и погрузившись в воспоминания, которые я и вообразить себе не в силах – да и не больно того желаю.