Банда 2 - Виктор Пронин

— Так, — сказал тот. — Понятно. А меня куда?

— Не знаю. Так далеко разговор не простирался.

— Хорошо... Допустим. Чего же ты хочешь от меня?

— Если вы знали о том, что я сказал — это один, разговор. Если я сообщил новость — это другой разговор. Вы что-нибудь знали?

— Нет. Об этом мне не было ничего известно, — неподвижное лицо Невродова начало медленно покрываться красными пятнами Он вынул большой клетчатый платок, протер руки, коснулся им лба, снова сунул в карман. — Прости, Павел Николаевич, но я не знаю, зачем ты пришел ко мне? Ты сказался от предложения?

— В тот момент, когда об этом шел разговор, я не отказывался.

— Разумеется, — кивнул Невродов. — Дальше, — Но и не визжал от восторга.

— Этого и не требуется.

— В мои планы не входит занятие кабинета Анцыферова.

— Что же входит в твои планы?

— Анцыферов берет взятки.

— Ха! — Невродов откинулся на спинку кресла. — Ну, ты даешь, Павел Николаевич! А кто их не берет?

— Он берет их за прикрытие уголовных дел.

— Естественно, он же прокурор. За что же ему еще могут платить? — Невродов рассмеялся, но смех его не получился беззаботным. Настороженно рассмеялся прокурор, ожидая дальнейших пояснений.

— Я хочу, — Пафнутьев помолчал, подбирая слова наиболее уместные, наиболее точные. — Я хочу взять его на этом деле.

— И посадить?

— Да.

— Шутишь?

— Нет.

Невродов тяжело поднялся, прошелся по кабинету, поскрипывая вощенными паркетинками. Пафнутьев поразился его маленькой ноге — остроносые черные туфельки Невродова были, казалось, не больше сорокового размера. Он остановился у окна, некоторое время смотрел па улицу, потом постоял у шкафа, набитого кодексами, комментариями, справочниками, вернулся, но не сел, а, уперевшись в стол двумя руками, навис всем большим жарким телом над Пафнутьевым так, что тот даже пригнул голову.

— Кто об этом знает? — голос Невродова сделался заметно тише, что было уже добрым знаком.

— Уже двое.

— Так, — Невродов обошел вокруг стола и сел в кресло. — Тебе известно его прикрытие?

— Да.

— И ты надеешься этот козырь перебить?

— Да.

— Но это невозможно, Павел Николаевич.

— Очень даже возможно.

— Каким образом?

— Будет лучше, если я не отвечу на этот вопрос.

— Почему?

— Не хочу связывать вас знанием. И мне спокойнее. Просто я все беру на себя. В случае неудачи — гореть мне одному. Синим пламенем.

— Но санкцию-то я должен дать?

— Конечно.

— Но это же переворот, Павел Николаевич? Вы это хотя бы сознаете?

— Я прошу вас помочь в пределах закона.

— Но мы оба знаем, что такое закон в наше время, верно?

— Знаем.

— Зачем ты идешь на это? Ведь тебе светит кабинет городского прокурора?

— Высоты боюсь.

— Эго не ответ.

— Это самый честный ответ, который я могу дать. Ведь мы оба знаем, что такое закон в наше время и каковы будут мои обязанности в кабинете городского прокурора.

— Принимается... Но надо хорошо подумать, — Невродов сложил руки на столе и исподлобья посмотрел на Пафнутьева. — Ведь все только этим закончиться не может, это будет только началом...

— Скорее всего.

— Ты поставил меня в сложное положение, Павел Николаевич. Независимо от того, как я отнесусь к твоему предложению, к твоей затее. Ты это понимаешь?

— Да.

— Надо подумать, — проговорил Невродов после долгого молчания.

— Когда позвонить?

— Не надо мне звонить. Я сам тебя найду. Не торопи.

— Хорошо, — Пафнутьев поднялся.

— Ты откуда мне звонил?

— Из автомата.

— Молодец.

— А здесь все в порядке? — Пафнутьев кивнул на ряд телефонов, выстроившихся на столе Невродова.

— Надеюсь — Надо бы уточнить, Валерий Александрович.

— Уже. Тут порядок. Подчистил немного.

— А было что подчищать?

— Было, — Невродов опустил глаза.

— До скорой встречи, Валерий Александрович. Буду ждать вашего звонка.

— Жди, — кивнул Невродов и протянул руку, настороженно глядя Пафнутьеву в глаза. — Не дрогнешь?

— Нет.

— Я позвоню, — повторил областной прокурор.

Только выйдя на улицу, Пафнутьев перевел дух — он не привык говорить в таком темпе. Когда на его пути оказался гастроном, он зашел внутрь и у стоики купил стакан томатного сока — больше ничего на разлив не продавали. Сок оказался настолько отвратительным, что он почти полный стакан оставил на прилавке. Выходя в дверь, оглянулся — молоденькая девушка спокойно выливала его недопитый сок обратно в стеклянную колбу.

* * *

Сверившись с адресом в блокноте, Пафнутьев прошел во двор дома, осмотрелся. Двор был чист, ухожен, что уже вызывало удивление — очень мало осталось в стране ухоженных мест. Вдоль проезжей части стояли несколько машин, явно иностранного производства. Под толстыми кленами пестрели скамейки, к ним тянулись дорожки, подметенные дорожки. Дом был старый, сталинской еще постройки — толстые стены, кое-какие выступы над окнами, над дверями. Сегодня, во времена сверхэкономии и какой-то безумной гонки за заморскими стеклобетонными образцами, эти невинные карнизики казались архитектурными роскошествами. Когда-то в таких вот домах еще делали прихожие, оставляли кладовочки, да и кухни в них почему-то оказывались гораздо больше стандартных пяти метров.

Пафнутьев поднялся по непривычно широкой лестнице на третий этаж, потоптался на просторной площадке с окном во двор, подойдя к тяжелой дубовой двери, позвонил. В глубине квартиры прозвучал слабый, приглушенный звонок. Щелкнули замки и на пороге возникла молодая женщина со встревоженным взглядом. Она, казалось, ждала кого-то, кто вмешался бы в ее жизнь решительно и счастливо.

— Здравствуйте, — сказал Пафнутьев и громче, и радостнее, чем требовалось.

— Здравствуйте.

— Здесь живут Званцевы?

— Живут, — женщина чуть заметно улыбнулась, откликнувшись на его тон.

— Значит, я не заблудился.

— Если не заблудились, входите, — она отступила в сторону — большая прихожая позволяла отступить в сторону, пропустить гостя в дом и лишь потом закрыть за ним дверь. В современных домах ей вначале пришлось бы пройти в глубину квартиры, в комнату, а уж потом вернуться к двери.