Пасьянс на красной масти - Кирилл Шелестов

Я, разумеется, так и не смог заснуть, даже не пытался. Полдня я бесцельно бродил по городу, стараясь не думать о том, что произошло. Но у меня это плохо получалось.

Я работал в крупной корпорации, которая занималась нефтью и попутно — всем остальным, что приносило деньги. Как говорят в наших кругах, я был «в бизнесе». Некоторые сделки я готовил сам, при заключении других я присутствовал. Я знал, что среди них не было ни одной до конца законной. Мы скупали за бесценок то, что стоило сотни миллионов, уходили от налогов, давали взятки политикам и чиновникам, подкупали правоохранительные органы и жали руку бандитам и убийцам. Мы лгали, обманывали, изменяли женам, и при этом считали себя глубоко порядочными людьми. Потому что все остальные поступали еще хуже. А те, кто жил иначе, страстно мечтали жить, как мы, чтобы иметь возможность поступать так же.

Именно в этом и заключалась великая тайна русской жизни: в том, что во всей моей необъятной Родине не было человека, который бы уважал законы. И все, от президента до уборщицы, в глубине души считали любые законы лишь лживой уловкой, с помощью которой умные люди дурачат олухов.

И, тем не менее, ни разу в своей беспутной и неправильной жизни я не отдал приказа убить или искалечить человека, хотя сделать это мне было проще, чем прикурить. Собственная смерть не пугала меня, но я боялся отнять или сломать чужую жизнь. Почему? Я не знал ответа на этот вопрос. Возможно, в этом была какая-то моя неполноценность: в неготовности идти до конца.

Утомившись от бесцельного кружения по тесным улицам, я потащился в галерею голландской живописи и, пройдя по полупустым залам, с час сидел перед «Ночным дозором». Не то чтобы мне нравилась эта картина — своей театральной декоративностью она чем-то напоминала мне обстановку в ресторане «Мираж», — просто здесь было мало народу. К тому же Рембрандт, в отличие от Ван Гога, чей музей был всегда забит туристами, хотя бы не оскорблял мой глаз своим незнанием композиции.

Часам к семи я вернулся в номер. Где меня и нашел Храповицкий, осунувшийся, но полный энергии.

— Хватит валяться! — бодро принялся командовать он. — Егорка назначил прощальный банкет перед отъездом. Народ уже собрался в ресторане. Я заскочил за тобой, а то ты не найдешь дорогу.

— Надо позвать Плохиша, — вспомнил я, когда мы уже вышли на улицу. — А то как-то нехорошо получится.

— Плохиша не надо звать! — усмехнулся Храповицкий не без раздражения. — Представь себе, Плохиш, полуживой с похмелья, своим ходом приперся в Гаагу, причем в галстуке, и нашел нас там. Глядя на него, я думал, что его хватит кондрашка, но к обеду он отошел. Лисецкий был в восторге от такой преданности. Зато всю дорогу корил меня тобой.

— Извини, — виновато пробормотал я и, опережая его расспросы об Ирине, поспешно поинтересовался:

— Как прошла поездка?

— Гаага — милый городок, — одобрительно кивнул Храповицкий. — В отличие от этого вертепа, где не найдешь ничего, кроме телок и анаши. Есть пара приличных магазинов. Я даже купил себе черную куртку. Замшевую. На «молниях». За четыре с половиной штуки баксов. Гуччи. Хотел еще взять туфли, да поленился тащить.

— Зря не взял, — сказал я серьезно.

Он не уловил иронии. В вопросах приобретения тряпок у него пропадало чувство юмора.

— Ты думаешь? — переспросил он с сомнением. — В принципе у меня этих туфель больше сотни.

— Всего? — уточнил я.

— Всего! — обиделся он. — Черных. Всех-то я и не считал. Может, и зря, конечно. Туфли вообще-то хорошие были. Да ладно! Одними больше, одними меньше. Буду босиком ходить. Разутый, раздетый… — Он как-то погрустнел.

— А прием в министерстве? — продолжал я уводить его в сторону.