Офицер и шпион - Роберт Харрис

– Я не знаю, понимаете ли вы безобразную ситуацию, в которой я оказался, – начинает он с обращения к присяжным. – Некий мерзавец, мсье Матье Дрейфус, не имея на то ни малейших оснований, осмелился обвинить меня в преступлении, за которое наказан его брат. Сегодня, пренебрегая всеми человеческими правами, всеми правилами правосудия, меня ставят перед вами не в качестве свидетеля, а обвиняемого. Я категорически возражаю против такого ко мне отношения…

Мне невыносимо его слушать. Я демонстративно встаю и выхожу из зала.

Эстерхази кричит мне вслед:

– В течение последних восемнадцати месяцев против меня плели самый гнусный из всех возможных заговоров! За это время я страдал столько, сколько не страдал никто из моих современников за всю жизнь!..

Я закрываю дверь и ищу в коридоре Луи. Нахожу его на скамье в зале Арле – он сидит, уставившись в пол.

– Ты понимаешь, что мы сейчас были свидетелями государственного переворота? – Луи поднимает на меня мрачный взгляд. – А как еще можно назвать ситуацию, когда Генеральный штаб предъявляет улику, которую не позволяют увидеть защите, а потом угрожает всеобщим дезертирством, если гражданский суд не примет эту улику? Ту тактику, которую опробовали на Дрейфусе, они хотят теперь распространить на всю страну!

– Согласен. Поэтому я хочу, чтобы меня вызвали свидетелем еще раз.

– Ты уверен?

– Ты скажешь Лабори?

– Будь осторожен, Жорж… я теперь говорю как юрист. Если ты нарушишь присягу секретности, они упекут тебя на десять лет.

Мы возвращаемся в зал судебных заседаний, и я на ходу говорю Луи:

– Есть и еще кое-что, о чем я хочу тебя попросить, если ты не возражаешь. В уголовной полиции есть один полицейский по имени Жан-Альфред Девернин. Попытайся незаметно встретиться с ним и скажи ему, что мне необходимо увидеть его в условиях строжайшей секретности. Скажи, пусть следит за газетами и на следующий день после моего освобождения ждет меня в семь часов вечера на обычном месте.

– На обычном месте… – Луи без всяких комментариев делает запись в своем блокноте.

Наконец наступает момент, когда судья говорит:

– Полковник Пикар, что вы хотите добавить?

Идя к свидетельскому месту, я скашиваю глаза на Анри, который едва помещается на скамье между Гонзом и Пельё. Его грудь настолько обширна, что руки, сложенные на ней, кажутся обрубками, напоминают подрезанные крылья.

Я глажу полированное дерево перилец, словно выравниваю его.

– Я хочу сказать кое-что о документе, который, по словам генерала Пельё, является абсолютным доказательством вины Дрейфуса. Если бы он не упомянул об этом документе, я бы сам никогда не сказал о нем, но теперь я чувствую, что должен это сделать. – Часы тикают, перед моими ногами, кажется, разверзается дверь в преисподнюю, но я делаю шаг вперед. – Это не документ, а фальшивка.

Я быстро рассказываю остальное. Когда вой и крики в зале смолкают, поднимается Пельё и предпринимает яростную атаку на меня:

– Все в этом деле странно, но самое странное – это позиция человека, который все еще носит форму офицера французской армии, но в то же время обвиняет трех генералов в подлоге…

В день провозглашения вердикта меня в последний раз везут из Мон-Валерьян в суд. Улицы вокруг Дворца правосудия заполнены толпами головорезов с тяжелыми дубинками, и когда присяжные удаляются на вынесение вердикта, наша группа «дрейфусаров», как уже нас начали называть, собирается в центре зала для самозащиты и на случай прочих возможных неожиданностей: я, Золя, Перранс, братья Клемансо, Луи и Лабори, мадам Золя и поразительно красивая молодая жена Лабори – Маргарита, она австралийка, и он привел ее с двумя маленькими мальчиками – ее детьми от первого брака.

– Так мы будем все вместе, – говорит она мне с сильным акцентом.

Сквозь высокое окно до нас снаружи доносится шум толпы.

– Если мы выиграем, – говорит Клемансо, – то живыми отсюда не выйдем.

Через сорок минут присяжные возвращаются. Старейшина коллегии присяжных, дюжий по виду торговец, встает:

– Честным своим словом и совестью объявляю вердикт жюри: Перранс признан виновным большинством голосом, Золя признан виновным большинством голосов.

Зал взрывается. Офицеры радостно кричат. Все встают. Модные дамы в задней части зала вскакивают на скамьи, чтобы лучше видеть.

– Каннибалы, – говорит Золя.

Судья говорит Перрансу, директору «Орор», что он приговаривается к четырем месяцам тюремного заключения и штрафу в три тысячи франков. Золя приговаривают к максимальному наказанию – годичному заключению и штрафу в пять тысяч. Исполнение приговоров приостанавливается до подачи апелляции.

Выходя из зала, я прохожу мимо Анри, который стоит с группой офицеров Генерального штаба. Он рассказывает какой-то анекдот.

– Мои секунданты посетят ваших в течение ближайших дней, чтобы обговорить условия дуэли, – холодно говорю я ему. – Приготовьте ответ.

Я с удовольствием вижу, что мои слова производят должный эффект и по крайней мере на какое-то время сгоняют улыбку с его свиноподобного лица.

Три дня спустя в субботу, 26 февраля комендант Мон-Валерьян вызывает меня в свой кабинет, ставит по стойке смирно и сообщает о том, что коллегия старших офицеров признала меня виновным в «тяжких нарушениях дисциплины» и я с этого дня увольняюсь из армии. Я не буду получать полную пенсию отставного полковника, а лишь майорскую – тридцать франков в неделю. Кроме того, он уполномочен сообщить, что, если я еще буду делать какие-либо публичные заявления, касающиеся моей службы в Генеральном штабе, армия предпримет против меня «самые строгие действия».

– Вам есть что сказать?

– Нет, полковник.

– Вы свободны!

Я выхожу из крепости в сумерках с чемоданом в руке, меня провожают до ворот, и я покидаю мощеный двор, чтобы самостоятельно добраться до дома. Я с восемнадцати лет не знал другого образа жизни, кроме армейского. Но теперь это позади, теперь я просто мсье Пикар, который идет вниз по склону холма к железнодорожной станции, чтобы сесть на поезд до Парижа.