Частное расследование - Фридрих Незнанский

— Конечно: клеток. Некоторых. А что ты удивилась? Любой ребенок знает это. Ну, волосы, положим, у мертвеца растут? Растут. И ногти. Знаешь отрастают как после смерти? Ого-го! — Грамов кашлянул несколько виновато и поспешил вернуться к Турецкому: — Так вот, через полгода все клетки у него заменятся. И те, которые «захвачены», как бы сказать, наркотиком, они умрут, естественно. А новые, некая субстанция, уходит вместе со шлаками… Отсюда логика подхода: познали химию она убила заговор. Теперь осталось «выстирать» ее саму. Останется природная основа. Понятно? Я просто разложил процесс изгнания, исчезновения заклятия на два этапа…

— Когда ты попытаешься поднять его?

— Спешить не будем. У нас сейчас март на дворе?

— Нет, сегодня третье апреля…

Марина видела, что отца что-то беспокоит… какая-то внутренняя мысль тревожила его. Отца явно заставило встрепенуться слово «когда», прозвучавшее в ее вопросе… Конечно, если бы все шло нормально, если бы оснований для беспокойства не было, разве отец просыпался бы в пять, в четыре утра? Разве он бы начал снова курить, бросив курить еще в восемьдесят шестом? Он явно боялся чего-то, недоговаривал.

Она хотела сегодня спросить его об этом. Но не спросила. Ей было страшно об этом спросить.

— Ну хорошо, — вздохнул Грамов, включив еще один, дополнительный, контур очистки крови, прокачиваемой аппаратом. — Пойдем теперь посмотрим, как там мама и Оля с Коленькой.

Они вышли из отсека Турецкого и направились в соседний блок — блок С. А. Грамовой.

По дороге Марина погрозила пальцем Насте, носившейся с собаками по зимнему саду — в лабораторном корпусе «городка Навроде» был зимний сад с маленьким плавательным бассейном в центре.

— Смотри, опять ты в воду упадешь, как вчера. Уже чихаешь ведь.

— Да пусть себе чихает. Это даже хорошо, — заметил Грамов, Настин дедушка.

Солнце скатилось за сопку. Со стороны барака донесся сильный неприятный звук— истошный скрип.

— Конец! — выдохнул Юрка Фомин и встал.

— На ужин? — спросил Турецкий.

— Они не кормят. Лишнее. Не нужно.

— Подохнем.

— Нет, никто не подыхает. И пять, и десять лет. Здесь можно жить и так.

Но жрать-то хочется!

— Еще бы! — согласился Юрка. — Ох, мы и влипли!

Старик, сунувший Турецкому утром раскаленный черпак, наклонился к уху Бича.

— Ага! — обрадовался Бич и весело взглянул на Турецкого: Ну-ка, сюр сюда! — Турецкий подошел. — Ты говорил, что знаешь, что будешь делать, когда отсюда выберешься? Так?

— Да, говорил.

— Слушайте все! — гаркнул Бич, обращаясь к народу, сползавшему со склона сопки к дороге, к бричке. — Он сказал: «Когда я выберусь отсюда»!

Стоящие вокруг брички громко и по-театральному фальшиво захохотали в угоду Бичу.

— Ты обязательно выберешься, — пообещал Бич. Вот только — когда?

Находившиеся далеко, еще на склонах сопки, невесело усмехнулись, услышав это самое «когда».

— Никогда! подхватил мысль старикашка-стукач, но тут же, получив от Бича кнутом, сел от удара на землю.

Прошу без суфлеров, — заметил Бич.

Задрав неестественно зад, бричка опиралась передком об землю, раскидав безвольно оглобли в разные стороны.

— Ты, ты, ты, ты, ты и ты — бричка! — скомандовал Бич. — А ты, ты и ты — ось починить!

Трое выбранных для починки оси тут же откатили ее на обочину и быстро стали «чинить», кроша ее молотками.

Шестеро, приставленные к бричке, быстро распределились следующим образом: Юрка Фомин и Турецкий были запряжены, как и утром, а остальные четверо, среди которых оказался и старикашка-стукач, заменили два колеса, подхватив по двое с каждой стороны передок брички и держа его на весу.

Свистнул кнут, бричка медленно поплыла, опираясь о землю двумя колесами и восемью ногами.

Четыре ноги впереди, принадлежащие Турецкому и Юрке Фомину, были не столько опорными, сколько тягловыми.

— Можно не спешить, — шепнул Юрка Турецкому. — На работу — бегом, домой — катафалком.

Бич развалился в бричке и устало прикрыл глаза.

Солнце из-за хребтов освещало из последних сил облака, замершие прямо над головой, пушистые, светлые, нежные.

Бричка медленно ползла в гору, а мир вокруг нее оставался по-прежнему вечным, прекрасным и удивительным.

Турецкий почувствовал вдруг, что труд их — сотен, а может, и тысяч, — несчастный и выбитый труд, ничто перед всем остальным— солнцем, горой, облаками, воздухом, ветром, водой.

И в вымученной, исстрадавшейся за годы и годы опасной и в общем-то грязной работы душе Турецкого родилась внезапно какая-то тихая нота умиротворения.

Он уже не проклинал никого, никого не жаждал убить, отомстить кому бы то ни было, наказать, рассчитаться. Все смыло с его души, и ничего уже не хотелось — ни думать, ни вспоминать, ни страдать.

Но видно, не так просто устроен наш каторжный мир; даже минуты высшего умиротворения кончаются. Тревожащий душу Турецкого звук словно родился внутри его, в животе, может быть, в спине, в голове, во всем теле… Это было что-то ужасно знакомое…

— А-а-а! — закричал Турецкий, сам не зная отчего.

Свистнул немедленно кнут.

А завтра — на песок! На пару вот с суфлером! Бич ткнул рукоятью кнута, указывая на старика-стукача, и у того от распахнувшейся перед ним перспективы мгновенно подкосились ноги.

Бричка слегка наклонилась…