Честь семьи Лоренцони - Донна Леон

— Очень рад за тебя, Серджио. Поздравляю. Мария Грация тоже поедет?

— Пока не знаю. Она почти закончила работу на канале Джудекка, но тут кто-то попросил ее составить смету полной реконструкции четырехэтажного палаццо в Гетто, и если она не успеет разобраться с этим к моему отъезду, сомневаюсь, что она сможет поехать.

— А она тебя одного отпустит? — спросил Брунетти, сознавая, как глупо, должно быть, прозвучал его вопрос. Во многом похожие, они с братом очень любили своих жен, что было предметом постоянных насмешек со стороны их друзей.

— Если ей удастся заключить контракт, то я смогу запросто отправиться на Луну, а она даже и не заметит.

— Так о чем, говоришь, ваш доклад?

— Да так, в основном технические подробности, об изменениях в составе крови в течение первых двух-трех недель после сильного облучения. В Окленде, как мы выяснили, некоторые ученые проводят подобные исследования. Мы связались с ними и выяснили, что, похоже, пришли к одним и тем же результатам. Вот почему, в частности, я так хотел поехать на конференцию — Баттестини все равно поехал бы, но теперь нам оплатят все расходы, и мы сможем встретиться с этими ребятами и сопоставить наши результаты.

— Отлично, рад за тебя. Как долго ты там пробудешь?

— Конференция продлится шесть дней, с воскресенья по пятницу. Потом я планирую задержаться в Риме еще на пару дней; так что вернусь не раньше понедельника. Подожди минутку, сейчас я точно тебе скажу. — В трубке послышалось шуршание, — с восьмого по шестнадцатое. Я вернусь шестнадцатого утром. Гвидо, обещаю тебе, что следующие два выходных за мной.

— Ладно тебе, Серджио. Всякое бывает. Я присмотрю за мамой, пока ты будешь в отъезде, а потом ты поедешь к ней в ближайшее воскресенье. Потом — снова я. Не сомневаюсь, ты бы на моем месте поступил так же.

— Я просто не хочу, чтобы ты подумал, что мне неохота к ней ехать, Гвидо.

— Давай не будем об этом, ладно?

Брунетти был поражен, что брат до сих пор принимает так близко к сердцу все, что касается матери. В течение прошлого года он тщетно пытался, без малейшей надежды на успех, смириться с тем, что их мать, энергичная, жизнерадостная женщина, которая вырастила их, вложила в них душу, теперь не с ними. Но где? Где-то далеко-далеко, в сокрытом от посторонних глаз мире. В ожидании, когда наконец эта пустая безжизненная оболочка, бывшая когда-то ее телом, соединится с ней, дав ей возможность, покинув этот мир, обрести вечный покой у Престола Всевышнего.

— Не хотел я просить тебя об этом, Гвидо, — сказал брат, в очередной раз, по обыкновению, напомнив ему о своем старшинстве, о том, как он всегда боялся им злоупотребить, и об ответственности, которая вследствие этого была на него возложена.

Брунетти припомнил словечко stonewall,[8]которое частенько употребляли его американские коллеги, когда разговор заходил в тупик и нужно было срочно сменить тему. Вот и сейчас он попытался прибегнуть к тому же маневру:

— Как дела у ребят, Серджио?

Серджио рассмеялся в ответ: он, как всегда, считал необходимым оправдаться, а Гвидо казалось, что это вовсе не нужно.

— У Марко уже заканчивается срок службы в армии; в конце месяца приедет домой на четыре дня. А Мария Луиза болтает теперь исключительно по-английски. Так что этой осенью отправим ее в Лондон, любоваться картинами Куртолда.[9]Это какое-то безумие, Гвидо, ехать в Англию, чтобы изучать там технику реставрации!

Паола, супруга Брунетти, преподавала английскую литературу в университете Ка'Фоскари. Так что Серджио вряд ли удалось бы удивить Брунетти рассказами о несуразностях системы высшего образования в Италии.

— А она достаточно хорошо владеет языком?

— Куда уж лучше! Если бы это было не так, мы бы отправили ее к вам с Паолой на лето.

— И чем бы мы, по-твоему, с ней занимались? Болтали по-английски с утра до вечера?

— Ну да.

— Знаешь, Серджио, мы переходим на английский, только когда хотим, чтобы дети нас не поняли. Но теперь им так хорошо преподают его в школе, что они практически всё понимают, и мы и этого больше не можем делать.

— А ты попробуй перейти на латынь, — сказал Серджио со смешком, — она всегда тебе давалась.

— Боюсь, что я все позабыл. Сколько лет прошло… — отозвался Брунетти.

Ему стало грустно.

Серджио каким-то чудом уловил его настроение. Это ему всегда удавалось.

— Я еще позвоню тебе перед отъездом, Гвидо.

— Хорошо. Stammi bene.[10]

— Чао. — И Серджио положил трубку.

В течение своей жизни Брунетти не раз слышал подобное: «только благодаря ему…», и всякий раз не мог не вспомнить о Серджио. Когда Брунетти, который всегда хорошо учился, исполнилось восемнадцать, было решено, что на обучение в университете у семьи нет денег; что он должен сначала встать на ноги и начать вносить свой вклад в семейный бюджет. Брунетти желал учиться так же страстно, как другие в его возрасте желают близости с женщиной. Но что ему оставалось делать? Смириться и начать искать работу. И тогда Серджио, в то время только получивший должность техника-лаборанта, настоял на том, чтобы брат не прерывал учебу, при условии, что он сам будет оказывать семье посильную материальную помощь. Уже тогда Брунетти был уверен, что хочет изучать право, и не столько современное законодательство, сколько историю права, его эволюцию, и причины, по которым оно развивалось именно так, а не иначе.

Поскольку в университете Ка'Фоскари не было юридического факультета, Брунетти пришлось уехать в Падую, что прибавило Серджио новых расходов; ему даже пришлось отложить женитьбу на три года, в течение которых Брунетти стал одним из самых успевающих студентов на факультете. Он даже начал подрабатывать, давая уроки студентам младших курсов.

Не поступи он в университет, он никогда не встретил бы Паолу, с которой познакомился в студенческой библиотеке; и, разумеется, никогда не стал бы полицейским. Иногда он задавал себе вопрос: если бы обстоятельства сложились по-другому и он стал, к примеру, страховым агентом или обычным городским чиновником, изменился бы его внутренний взгляд на мир, на окружающие его вещи? Чувствуя, что праздные раздумья затянулись, Брунетти решительно протянул руку к телефону и снял трубку.