Зеркало для героя - Андрей Дышев

– Пропустите его! – вдруг раздался из крайнего кабинета голос Седого Волка.

Приклад винтовки застыл перед моим лицом.

– Черт с тобой! – вроде как сделал одолжение охранник.

Я прошел по липкому полу в кабинет. Это была небольшая комната без окон, вся отделанная белым кафелем. Посреди пола, полого опускающегося к центру, чернело сливное отверстие. Вдоль стен стояли носилки на колесах, прикрытые грязными простынями, и металлические столы. Я внутренне содрогнулся. Кабинет напоминал морг или разделочную на скотобойне.

В дальнем углу на своем троне с колесами, в окружении телохранителей восседал Августино. Вид его был ужасен. Не поднимая глаз, он едва разомкнул напряженные губы:

– Зачем пришел? Я же тебя отпустил!

– Августино, – могильным голосом произнес я, – Гонсалес тебя предал.

– Я знаю! – коротко ответил Седой Волк. – Что еще?

– С тыла по базе стреляет снайпер…

– Что еще?! – крикнул Августино.

– Маттос обещает, что отпустит всех «мамочек», как только перевезет их на материк.

– Ложь!!

Я никогда не видел Августино таким подавленным и злым. Он с трудом сдерживал себя. Его желваки безостановочно бегали по скулам, словно он катал во рту крепкий орешек, тщетно пытаясь его разгрызть, ноздри были широко раскрыты, крючковатый нос свешивался на грудь, а на воротник оранжевой рубашки скатывались капли пота.

– Твой Маттос уже вызвал нефтяную баржу с пустыми емкостями для «мамочек», хотя почти все они хотят остаться на острове! Комиссар от бессилия опустился до банального геноцида! Но его не будут судить в трибунале. Я собственноручно выдавлю пальцами ему глаза и сожру его печенку!.. Ты все сказал?

– Августино, – упавшим голосом произнес я. – Если ты не отпустишь женщин, ты проиграешь. У тебя не останется наследников. Маттос намерен сжечь базу вместе с людьми. У него огромные полномочия.

– У него не может быть полномочий убивать беременных женщин! – прошипел Августино, комкая костлявой рукой плед, и поднял на меня страшные черные глаза. – Я уже сообщил всему миру о том, что здесь происходит. Сюда уже направляются корабли с миротворческими силами и журналисты со всех стран. Никто не посмеет поднять оружие на женщин! Ты понял?! Никто!!

Я разговаривал с безумцем, который убедил себя в том, что занимался благим делом. Его надо было отрезвить правдой, ложью – чем угодно, но заставить отпустить женщин и Анну.

– Ты еще не все знаешь, Августино, – произнес я. – Гонсалес представил экспертам вещественное доказательство выращивания на острове безголовых эмбрионов.

Августино вскинул седую голову.

– Что?

– Он привез на материк недельный эмбрион, – лгал я и чувствовал, что бегу по минному полю: один неверный шаг, и я погиб. – В нем легко определили генетическое отсутствие головного мозга.

– Он не мог довезти эмбрион в пробирке! – лающим голосом ответил Августино. – Тот бы протух за сутки!

– Он его высушил и привез на препаратном стекле, – вышел я из положения, как из крутого пике. – Поверь мне, теперь у Маттоса есть моральное право не считаться с беременностью заложниц. Безголовый ребенок – не ребенок. Он отравит твою базу психотропным газом. А потом вынесет тела и погрузит на баржу.

Я попал в цель. Лицо Августино менялось прямо на глазах, все больше напоминая мумию.

– Негодяй! – прошептал он. – Два десятка «мамочек» беременны полноценными детьми! Моими детьми!! А он намерен травить их газом?!

От избытка ненависти Августино попытался вскочить, но лишь слабо дернулся в каталке, затем откинулся на спинку и прикрыл глаза ладонью.

– Помоги мне, – прошептал он. – Помоги мне сохранить моих двадцать женщин. Тюрьма и суд мне не страшны, я куплю всех с потрохами, и больше месяца они меня не продержат. А когда я выйду на свободу, я тебя отблагодарю. Самое главное – спасти этих двадцать женщин и сохранить их беременность. Хотя бы у пятерых… Хотя бы у одной!

– Освободить надо всех женщин, – сказал я, чувствуя, как от волнения жар плеснул мне в лицо.

– Хорошо, – после паузы произнес Августино. – Я отпущу всех. Но моих «мамочек» ты должен лелеять, как свое состояние. Ты легко их различишь: у них проколоты мочки ушей и туда вставлены золотые капли. Запомни это, пожалуйста. Никогда в твоих руках не будет более дорогого товара, чем эти «мамочки». Я заплачу тебе по сто миллионов долларов за каждую. Ты меня хорошо понял? По сто миллионов за каждую!

– Хорошо, Августино, – ответил я. – Договорились.

Седой Волк щелкнул пальцами, и телохранитель, стоящий рядом с ним, протянул ему трубку мобильного телефона.

– Отпускай всех «мамочек» из модулей, – сказал в трубку Августино. – Партиями по десять человек… Да, и «золотых» тоже. Перемежуй их с остальными.

Он с щелчком опустил крышку на корпусе телефона и, задумавшись, стал покусывать кончик антенны.

– Всех, Августино, всех, – напомнил я о своем условии. – И Анну тоже.

Седой Волк посмотрел на меня, и край его рта дрогнул.

– Анну? – переспросил он, вскидывая вверх белые брови. – А ее судьбой я не распоряжаюсь. Это она пусть сама решает: идти ей к Маттосу или же оставаться здесь.

– Я могу ее увидеть? – спросил я, с неприятным чувством осознавая, что все мои дипломатические усилия оказались напрасными.

– А почему бы нет? – пожал плечами Августино и повернулся к одному из своих слуг. – Проводи господина парламентера наверх.

Мы вышли в коридор. Я лишь на мгновение обернулся и успел увидеть через приоткрытую дверь, как из жилых корпусов на аллею выходят лысые женщины в голубых шортах и рубашках навыпуск.

– На лестницу! – кивнул слуга.

Я поднялся на второй этаж, протиснувшись через толпу вооруженных охранников, которые курили на пролете. У двери, напоминающей корабельный люк с рычагами для задрайки, передо мной расступились. Я потянул на себя тяжелую овальную плиту и вошел в сумрачную комнату, окна которой были завешены тяжелыми красными шторами.

Посреди комнаты, в кресле перед телевизором, кто-то сидел. Я видел только макушку головы, торчащую из-за кресла, и тонкую руку с пультом дистанционного управления, лежащую на голой коленке. По стенам комнаты прыгали цветные пятна. На экране телевизора бойкий мышонок бил кувалдой по носу кота.

– Анна? – тихо позвал-спросил я.

Кресло скрипнуло, и на меня взглянуло удивленное девичье лицо.

– Ника, – поправила девушка. – Ты меня что, не узнал?