Гнев Цезаря - Богдан Сушинский

– Мне не хотелось бы на этом высоком собрании прибегать к воспоминаниям об операциях, проведенных в свое время моими «морскими дьяволами» в различных портах Средиземноморья, – едва заметно кивнул Боргезе в сторону англичанина, давая понять, что направлены были эти операции в основном против судов английского флота. – Поэтому скажу кратко: тоже уверен, что квалификацию мои коммандос не потеряли. К тому же непосредственно перед выходом в рейд мы обязательно проведем несколько учений, максимально приближенных к боевым.

– И наконец, заключительный этап. Когда уничтожение объекта будет завершено, субмарина направляется в заданный район в территориальных водах и ждет судна-носителя, чтобы вернуться в свой тайный шлюзобункер. – Скорцени умолк и выжидающе осмотрел присутствующих.

– А вот обсуждение этого плана, – на правах хозяина яхты произнес вице-адмирал Гранди, – следует перенести за стол с вином и только что поданными бутербродами.

– На мой взгляд, это единственно приемлемый вариант доставки «Горгоны» на подступы к русской военно-морской базе, – первым пришел в себя подполковник Эдгар, как только они приняли предложение адмирала и взялись за бокалы с красным вином.

– Хотелось бы оспорить его, – отреагировал Боргезе, – но для этого следовало бы предложить более оригинальное решение, например доставка субмарины в заданный район на дирижабле. Как вы сами понимаете, лично я этот вариант отбросил еще во время зарождения самой идеи уничтожения «Джулио Чезаре». Словом, ваш план принимается, господин оберштурмбаннфюрер.

– Со своей стороны, как командующий Лигурийской базой, я сделаю все возможное, чтобы группа боевых пловцов была подготовлена, – не совсем удачно вписался в общий контекст совещания контр-адмирал Солано. Впрочем, никто и не придал значения его словам.

15

Январь 1949 года. Албания. Влёра

Какое-то время они с любопытством наблюдали за тем, как из-за мыса медленно выходит небольшой парусник. Поначалу, когда фон Жерми заметила его оснастку, вырисовывающуюся еще по ту сторону гряды, суденышко показалось ей романтической бригантиной, с алеющими на предзакатном солнце парусами. Графиня даже возмечтала увидеть себя на ее палубе, в объятиях какого-нибудь пиратствующего аристократа. А вслед за этим взгрустнула по поводу еще в Одессе зародившейся мечты – обзавестись когда-нибудь своей собственной яхтой. Пусть даже небольшой, почти крохотной, но вполне приспособленной для жизни на ней, для того чтобы стать ее морским пристанищем, ее домом.

И ничего, что, появившись по эту сторону мыса, почти у ног мечтательницы, бригантина в окулярах ее мощного, хотя и сработанного под театральный, бинокля оказалась обычной рыбачьей шаландой, с серыми, латаными парусами. Все равно эта селедочная «Ассоль» оставалась в восприятии Анны видением из юности, порождавшим желание все же обзавестись наконец своей собственной капитанской каютой.

– Когда я узнала, что ты продал меня разведке, как цыган – ворованную лошадь, то поначалу готова была убить, – явно не по теме воспоминаний произнесла фон Жерми. – Но потом поняла, что, наверное, это был единственный способ спасти меня от ареста, к тому же он открывал путь на Запад.

– Правильно поняла: единственный. И вообще, чем ты недовольна? Ну-ка, признайся, в каких таких грезах тебе снилось, что вместо прозябания в пыльном Степногорске ты получишь возможность вести беспутную жизнь свободной аристократки? Да к тому же – вольной птицей носиться по поверженным столицам поверженной Европы. Как на духу: возникала такая надежда или нет?

– Не возникала, – буднично, умиротворенно признала фон Жерми. – Поверженные столицы поверженных империй – зрелище, конечно, впечатляющее. Как и «стойбища» поверженных монархов и высокородных аристократов. Помнишь, я рассказывала тебе об архитекторе Трояновском, которому когда-то принадлежал наш «карточный домик» в Степногорске?

– На твоем месте я повесил бы на стену своей «кельи» мой небритый лик и молился на него, как на ангела-спасителя, – по инерции продолжил Гайдук, проигнорировав ее упоминание о столь же беспутном степногорском архитекторе.

– Как только представится возможность, я повешу тебя на стене своей «кельи» целиком, в физическом, так сказать, натуральном виде, при всех твоих мужских достоинствах, только предварительно побрив, – процедила графиня, оскорбленная его невнимательностью. – Кажется, я задала тебе прямой вопрос.

– Понял, осознал. Так почему вдруг ты вспомнила об архитекторе Трояновском?

– Историю его появления в Степногорске помнишь или нет?

Да, эту историю подполковник помнил: архитектор Трояновский приходился Анне прадедом по материнской линии и представал в ее рассказах в образе любопытнейшего субъекта. Получив архитектурное образование в Петербурге и в Париже, буквально помешанный на венецианской и флорентийской школах барокко, Глеб Трояновский прибыл в Степногорск по приглашению городского казачьего атамана-романтика, которому захотелось возвести посреди городка величественный собор Бугского казачества. Да только, увы, не сложилось у них. Атамана этого вскоре разжаловали и вынудили бежать от суда в Бессарабию. А новоизбранный атаман, со своим окружением, прокутил и те немногие деньги, которые удалось собрать предшественнику.

Однако архитектор Трояновский так и остался в местечке, погрязая в созидании своего имения, в нехитрых заказах скупых окрестных помещиков и в мечтах о превращении захолустного Степногорска в величественную столицу не только Бугского, но и вообще всего степного казачества.

Объясняя этот поступок, из-за которого он, по существу, похоронил свой талант, архитектор Трояновский записал в дневнике: «Степной Париж в видениях Степногорска явился мне с оживших чертежей». Кстати, подобных поэтических высказываний у него набиралось немало. Как выяснилось, Глеб Нилыч принадлежал к той небольшой плеяде петербургских архитекторов, которые причисляли себя к «поэтам в архитектуре».

Приблизительно из тех же романтических видений-чертежей явился Степногорск и Анне Альбертовне Жерми, блудной правнучке архитектора, прибывшей в этот городок в поисках дворянских корней и «гнездовьих» руин. К ее величайшей радости, ныне здравствующий родственник «товарищ» Трояновский, в миру Нэпман, принялся ей всячески помогать. Не из каких-то особых родственных чувств, а ради спасения родовой усадьбы, чтобы если уж не сам он, то хотя бы внуки…

– Как ты понимаешь, я не зря подвела нас к воспоминаниям о маявшемся посреди Степногорска владельце «карточного домика».

– Осмелюсь надеяться.

– Дело в том, что капитан-лейтенант Морару, он же – только что произведенный в чин подполковника английской разведки Эдгар Рейджен, – тоже один из его наследников, а значит, из моих родственников.

– Морару – твой родственник?! – изумленно уставился на Анну флотский чекист.

– Что в этом неестественного? Старинные дворянские роды, как правило, имеют свои ветви во многих европейских странах.

– И как же он здесь оказался?