Гавана - Стивен Хантер

— Да съешь ты его, и дело с концом, — пробурчал зэк № 5891, известный под фамилией Латковский, польский саботажник и вредитель. — Не мучай своими изящными манерами.

Впрочем, так быстро сожрать кровного брата было неприлично. И зэк № 4715, и эта букашка, одинаково беспомощные, корчились, сами того не сознавая, в лапах неизмеримо более сильного существа, и их будущая жизнь и смерть всецело зависела от повеления... нет, от прихоти этого индивида.

Так тому и быть.

Снаружи завывал ветер. В этом не было ничего примечательного, так как он завывал непрерывно. В конце концов, это была Сибирь, где, согласно всеобщим убеждениям, должен выть ветер. Действие происходило в Гулаге № 432, расположенном примерно в тридцати километрах к югу от Северного полярного круга и неподалеку — какие-нибудь сто пятьдесят километров — от большого города Вербанска с космополитическим населением в тридцать пять человек, где заканчивалась железная дорога.

— Господа, — сказал номер 4715, поднимая руку с зажатым в пальцах тараканом, — вам, живущим, я посвящаю эту родственную душу.

К числу упомянутых живущих относились: Латковский; зэк № 0567 некто Рубель, оппозиционер; зэк № 9835 Меншов, известный карьерист, убивший сотни людей на службе у Берии и в результате оказавшийся так далеко на севере, как никто другой; зэк № 6854 Тулов, сионистский шпион: зэк № 4511 Барабия, французский и американский шпион: зэк № 2378 Краков, уклонист и вредитель, и... Перечислять пришлось бы очень долго: барак был полон бывших офицеров разведки, дипломатов и простых солдат, которые так или иначе не угодили режиму или, что вероятнее, его Хозяину и волшебным образом превратились в зэков, приговоренных к медленному умиранию здесь, среди непрерывно завывающих ветров, и питавшихся супом из свеклы, изредка картофелем да еще тараканами.

— Да ешь ты, черт тебя возьми! — рявкнул кто-то со стороны.

Номер 4715 так и поступил. У него уже давно не возникало ни малейших сомнений по этому поводу. Насекомое хрустнуло у зэка на зубах, затем еще раз и еще, когда его раскусили сначала на две, потом на четыре части, а затем растерли в мелкое крошево силы, далеко превосходившие возможности его сознания.

Всплеск чрезвычайно резкого странного запаха встряхнул мозги номера 4715, о чем-то напомнив ему. А в самом деле, о чем? Может быть, о паэлье[9], которую он ел в Испании в тридцать шестом, — паэлье с хрустящими креветками, кальмарами и острейшим томатным соусом? Или о луковом супе, казавшемся в Сталинграде совершенно восхитительным после яростного сражения, которое тянулось весь зимний день под непрерывным снегопадом? Или о телячьих сосисках с квашеной капустой, которые он ел в разрушенном немецком городке в сорок пятом, перед его последним арестом.

Насекомое бесследно исчезло, оставив на языке привкус, который будет ощущаться еще несколько часов.

Акцию номера 4715 приветствовали бурными аплодисментами. Ничего занимательнее представления с тараканом барак не видел с тех пор, как зэк № 2098 умер, харкая кровью и проклиная Хозяина, несколько месяцев, а может быть, и лет назад.

— Спасибо, друзья мои, — сказал исполнитель представления.

И это была чистая правда: они были его друзьями, эти люди с изнуренными лицами и бритыми черепами, со скулами, похожими на шарики от кровати, с темными ввалившимися глазами, взгляды которых от перенесенных страданий сделались строгими и проницательными. Завтра снова дорога, вечная дорога, на которой они трудились в любой мороз, дорога, которая убьет их. Она строилась, поскольку существовала теоретическая возможность, что Хозяин когда-нибудь захочет совершить поездку на Северный полюс.

Хотя Хозяин недавно умер и уже никогда не сможет осуществить подобное, это событие, похоже, совершенно не затронуло дорожных строителей из Гулага № 432. Вперед, к Северному полюсу, во славу торжествующего социализма!

Но сейчас они даже забыли о своем положении, и потому, когда через несколько секунд в барак с громким топотом ввалились старший сержант Коблиский и трое солдат с винтовками, сопровождавшие его, все были донельзя изумлены. Как правило, во второй половине одного из воскресных дней каждого месяца охрана предоставляла зэков самим себе; в это время они могли отвлечься от строительства дороги к Северному полюсу на тот случай, если Хозяин восстанет из мертвых и потребует отвезти его туда. Охранникам нравилось в 432-м лагере не больше, чем зэкам. Только один человек хотел, чтобы все эти люди находились здесь, в 432-м, но теперь он был мертв, и во всем этом больше не было ровно никакого смысла.

— Эй, ублюдки, спокойно. Расступитесь, а не то я прикажу капралу пощекотать вас штыком.

Эти слова означали, что старший сержант Коблиский пребывал в хорошем настроении.

Старший сержант, в прошлом ас-танкист из Пятой ударной армии маршала Коншавского, воевавший под Курском, имел неосторожность произнести несколько сочувственных слов по отношению к бедным немецким ублюдкам, которых ему пришлось расстрелять из пулемета после того, как эти самые ублюдки сдались (такой в то время действовал приказ НКВД). Этого хватило, чтобы по окончании войны его отправили на службу в 432-й лагерь, невзирая ни на полную грудь медалей, ни на двадцать восемь уничтоженных нацистских танков.

— Ну-ка, посмотрим, где он? Я знаю, что ты здесь, чтоб тебя черти взяли. Ты пока еще не помер. Я видел тебя вчера, я видел тебя сегодня утром, я... А, вот ты где. Давай-ка сорок семь пятнадцать, подтаскивай сюда свою тощую крысиную задницу.

— Что? — спросил номер 4715. — Что? Я...

— Да пошевеливайся ты, черт тебя подери! Там зверски холодно, и я хочу поскорее завязать со всей этой суетой и вернуться к своей бутылке. Завернись во что-нибудь, и пошли.

Номер 4715 моргал, пребывая в полном изумлении. Вообще-то этот случай на памяти живущих не имел прецедента. Люди попадали сюда, люди рыдали, людей хоронили, но людей никогда никуда не вызывали. В этом не было никакого смысла. Так что происходящее было почти непостижимо.

— Да, старший сержант, я...

— Знаешь что, напяль-ка вот это, получится побыстрее.

Он кинул тщедушному номеру 4715 суконную караульную шинель. Она была настолько тяжела, что чуть не сшибла с ног беднягу, давно обматывавшегося в невообразимое тряпье, под которое набивались газеты для защиты от холода. Впрочем, у номера 4715 нашлись силы, чтобы накинуть шинель на себя и запахнуть полы. Он успел подумать: «Жаль, что у меня нет кожаных сапог или ботинок, а только деревяшки» и, сопровождаемый внушительным конвоем, вышел за дверь.

Конечно, там было холодно. Вечный ветер, швыряющий в лицо песчинки, крупицы льда и обломки чахлой растительности; мрак, казавшийся бесконечным; пейзаж, который там, за проволокой, представлял собой вечную плоскую равнину, укрытую снежной пеленой, над которой кое-где поднимались редкие кусты, — равнину, где-то неизмеримо далеко переходящую в низко нависавшее над головой свинцово-серое небо.