ВИТЧ - Всеволод Бенигсен

Заметив напряжение Максима, Зонц улыбнулся, видимо, прочитав мысли собеседника.

— Ну, вы уж из меня совсем злодея-то картонного не делайте.

Он шлепнул на стол пачку стодолларовых купюр.

— Что это? — задал глупый вопрос Максим.

— Ваш гонорар, причем целиком.

На секунду у Максима мелькнула мысль сказать «нет» и брезгливо отодвинуть деньги, а может, даже и швырнуть в лицо коммерсанту. Но он быстро понял, что даже на это не способен, и потому просто поднял глаза на Зонца.

— А во-вторых, — продолжил тот, поправляя дорогой пиджак, — согласитесь, что в свете новых фактов вся ваша книга яйца выеденного не стоит.

Эта формулировка покоробила Максима, но он и тут промолчал.

— Да и потом, — добродушно улыбнулся Зонц. — Ну рассказал я вам все и рассказал. Не будете же вы мне дорогу перебегать и на рожон лезть? Хотите, кстати, я вас к себе на работу устрою?

— Швейцаром в стриптиз-клуб?

— Ну зачем же так? Не забывайте, я же все-таки советник по культуре. А вы — человек образованный, с вами приятно поговорить. Будете что-нибудь курировать.

Подавленный свалившейся на него информацией, Максим ничего не ответил. Зонц откашлялся и задавил окурок сигареты.

— Ну вы сейчас ничего не говорите. Но подумайте. Эх, жаль, что вам пить нельзя — сейчас бы выпили.

— За что? — горько усмехнулся Максим. — За то, что вы и есть самый главный рассадник ВИТЧа?

— Ха-ха! Бросьте вы эти блюменцвейговские штучки. Было и прошло.

— Теперь понятно, почему вы не привлекали никакие службы. А я-то думал, почему все такими узкими силами решается. Ни тебе мигалок, ни ОМОНа.

— Все верно. Зачем мне лишняя шумиха? Это же мой город.

— Угу, — хмуро пробурчал Максим. — Прямо Кампанел-ла. Город Зонца.

— Смешно, — улыбнулся Зонц. — Да не переживайте вы так за культуру. Я же ведь с вами заодно.

— Это, интересно, как? Собираетесь устраивать спа-са-лоны, казино и бордели, а сами боретесь за культуру?

— Да! Именно так! Пускай плодится серость и масскульт развлечений. Ради бога. Не надо с ней бороться.

— А надо ею пользоваться, да?

— И это в том числе. Но на самом деле все это к лучшему. Ведь культура только тогда и будет культурой, когда станет островком. Небольшим островком. Именно тогда на этот островок будут стремиться попасть люди. А если вы будете растягивать этот остров на целую страну и весь народ, то от культуры ничего не останется. Будет большой растянутый гондон, простите за грубость. Этим вы только убьете культуру.

— А не боитесь, что этот островок просто утонет в мире ВИТЧа, выражаясь термином Блюменцвейга?

— Не боюсь. Не надо только на него переселять целые народы. Тогда он и не утонет.

Зонц встал и, зевнув, тряхнул головой.

— Не выспался совсем, — пояснил он. — Замотался. Ну ладно. Насчет моего предложения подумайте. И не переживайте.

Он протянул руку, которую Максим вяло пожал.

— И вам не хворать, — сказал он тихо и беззлобно. Потом вдруг поднял глаза.

— Скажите, Зонц, а почему мне снится один и тот же сон? Как вы думаете?

— Не знаю, — пожал тот плечами. — Говорят, это зависит от фазы сна. Он вас что, мучает?

— Можно и так сказать…

— Ну, если сон тревожный, значит, вас что-то беспокоит. Хотя может быть и простое переутомление. Это может быть и постстрессовое состояние, и еще черт-те что. Сходите к невропатологу…

— Но сон не тревожный.

— Да? — удивился Зонц. — А если сон не тревожный, как он может мучить?

Максим грустно усмехнулся и развел руками. Зонц выдержал паузу, но, поняв, что ничего за этим жестом не последует, хмыкнул и вышел в коридор. Сказал, что позвонит, и вышел.

Закрыв за гостем дверь, Максим обессиленно сел на стул в коридоре и уставился на автоответчик. В голове пчелами роились мысли.

Значит, его использовали… «ребенка не моргнув сожрал»… Очень мило. Вот она, новая реальность. Забыл спросить про Панкратова и книгу Блюменцвейга… Черт… Как там Блюменцвейг говорил? Самое большое зло — это те, кто пользуются нормой для достижения своих личных целей. Они — главные пожиратели реальности и производители серости. Они ее спонсоры. И все же… неужто Зонц непричастен к смерти Блюменцвейга? Свежо предание. Или, как остроумно заметил Блюменцвейг про одного их сокурсника, который сбежал на Запад и которого поносили на комсомольском собрании за то, что тот предал Родину, — «свежо предательство, да верится с трудом». А главное, что теперь и не узнаешь никогда: сам ли Блюменцвейг под поезд соскользнул или помог Изя Зонц. То есть Изи. Изи… Take it Изи…

В голове стало крутиться дикое имя Зонца, и Максим встал. Стал расхаживать по квартире и сам не заметил, как очутился в библиотеке. На самой нижней полке он увидел книгу «Беседы с Лениным. Статьи, интервью» и, присев на корточки, вытащил книгу за корешок. Вообще-то подобную литературу Максим у себя в библиотеке держать бы никогда не стал, но эту книгу ему подарил Блюменцвейг. Еще в институте. Перед зачетом по марксизму-ленинизму. Причем нагло подписал: «От автора с любовью». С тех пор эта книга уверенно заняла свое место в рядах художественной литературы, и Максим просто не решался ее выбросить. Теперь, кажется, пробил ее звездный час. Он открыл книгу наугад, и первое, на что наткнулись его глаза, был следующий абзац:

«В искусствен не силен. Для меня это что-то вроде интеллектуальной слепой кишки, и когда его пропагандная роль, необходимая нам, будет сыграна, мы его: дзык! дзык! Вырежем. За ненужностью». И чуть ниже: «1923 год, из беседы В.И. Ленина с художником Юрием Анненковым».

«Вот оно, твое ИЗИ, — подумал с досадой Максим. — Изучайте заветы Ильича».

Он отложил книгу и набрал телефон Алика. Больше звонить было некому. Ну не Толику же душу изливать. Впрочем, как знать…

Трубку взяла жена Алика Рита.

— Алло.

— Алло, Рита? Это Максим. Я сегодня зайду, ничего?

— Да, мы дома целый день. Алика сейчас нет, но я передам ему.

— Спасибо.

Положив трубку, Максим почувствовал какое-то облегчение.