Воздаяние храбрости - Владимир Соболь

Паскевич обернулся к нему, опустив руку с трубой вдоль бедра. Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза, и за эти секунды Валериан успел узнать все о будущей своей судьбе, во всяком случае, в том, что касалось военной карьеры. Но именно сейчас личная жизнь беспокоила его меньше всего.

Командующий хотел сказать что-то резкое, но сдержался, прикусил пухлую губу, обнажив самые кончики белых, крепких зубов, и замер. А потом, указав на противника повелительным жестом, произнес ясным и твердым голосом:

– Начинайте, князь! С Богом!..

Валериан, придерживая шашку, пустился широким шагом, почти бегом, к вороному, которого держал под уздцы Василий. Увидев торопящегося к нему хозяина, жеребец вскинул крупную голову и заржал, совершенно довольный. Валериан, не останавливаясь, замахал Вельяминову, и тот так же поспешил подняться в седло.

Уже верхами оба генерала съехались и еще раз наскоро проговорили обязанности и ответственность. Вельяминов занимается артиллерией, третьей линией и резервом; Мадатов отправляется в первую линию и ведет за собой вторую. Подробно они расписали диспозицию еще до полуночи, и, по мнению Валериана, долго толковать тут было и не о чем. Мадатов готовился было уже отъехать, как вдруг, повинуясь вспыхнувшему неожиданно чувству, обернулся и крепко стиснул ладонь Вельяминова, которую тот в тот же момент выкинул ему навстречу. Они скрестили руки, словно вдруг решив помериться силой, и, едва не уперевшись лбами, несколько долгих мгновений глядели глаза в глаза. Подчинившись тому же внутреннему импульсу, Валериан в самый последний момент, перед тем как ослабить хватку, подмигнул Вельяминову, будто уговаривая такого же, как он сам, мальчишку пуститься на очередную проказу. И ему показалось, что по сухому тонкогубому лицу генерала-плижера, рыжего генерала вдруг промелькнула тень искренней, сердечной улыбки.

Расстояние в сотню саженей вороной одолел в десяток секунд. Персидская армия остановилась к этому времени, закрыв совершенно горизонт, и, протянувшись через всю долину, соединила отроги Карабахских гор и предгорья Кавказа, переметнувшиеся за Куру. Огромная дуга воинства Аббаса-Мирзы готовилась охватить крошечный русский отряд с обоих флангов, намереваясь сокрушить нас, смять, уничтожить.

Мадатов остановил жеребца боком к передовой линии и легко, словно в юности, подскочил кверху, став на седло обеими ступнями прочно. В первой линии стояли три колонны: херсонцы полковника Ромашина, ширванцы полковника Грекова и грузинцы графа Симонича. К ним и обращался Валериан, подымая голос над полем будущего сражения:

– Солдаты! Друзья мои!..

Он вдруг вспомнил, как уговаривал александрийских гусар под Борисовым, как боялся, что не найдет верные слова, что не пойдут за ним эскадроны, и – сам поразился своей бесшабашной уверенности в эту секунду.

– Солдаты! – повторил он, объединяя в одном звании и низших чинов, и унтеров, и обер-, и штаб-офицеров. – Верные мои товарищи! Перед нами враг!

Он, не глядя, кинул руку назад, показывая на роившиеся у него за спиной тучи сарбазов.

– Мощный, сильный, жестокий и наглый враг! Но мы уверены, что победим! Уверены, потому что нам есть что и кого защищать! Мы не одни и деремся не только за свои жизни. За нами Грузия!.. За нами Кавказ!.. За нами Россия!..

Он помедлил, пытаясь припомнить, не упустил ли чего-либо в спешке. Решил, что прокричал уже все нужные нынче слова, и добавил только, уже не так форсируя голос:

– Командиры полков! Прикажите людям снять ранцы!

Прыгнул на землю, уверенно спружинив коленями. Вороного подхватил Василий и повел в сторону.

Солдаты полков первой линии шеренга за шеренгой отбегали в сторону, стаскивали с плеч лямки заплечных мешков и складывали заспинный груз в кучу. Живые вернутся победителями и заберут оставленное имущество, а мертвым и побежденным лишняя ноша уже не нужна.

Валериан прошел к херсонцам, поздоровался за руку с Ромашиным и стал с ним рядом, обнажив шашку. Все приказы уже были отданы, все слова сказаны, оставалось лишь действовать. По прошлому опыту дружинника в отряде деда Джимшида, командира роты в батальоне Буткова, командира эскадрона в полку Ланского он знал, что никакие убеждения, награды, розги, шпицрутены, даже пуля не понуждают так солдата идти вперед, как пример командира, рвущегося в самую гущу боя. Он взглянул на тьмы, тьмы и тьмы персов, заполонивших равнину, и ему показалось, что темная линия войска Аббаса-Мирзы зашевелилась и продвинулась несколько ближе.

– Ваше превосходительство! – услышал он справа хрипловатый густой голос. – Прощеньица просим, но интересуюсь спросить: как же так – вы и в пехоте?!

Валериан обернулся, раздосадованный и тем, что оторвали его от мыслей, и тем, что низший чин осмелился заговорить с ним во фронте. Но, едва увидев, кто его окликнул, расслабился и усмехнулся. Таким солдатам он прощал все, ну – практически все. Он помнил этого сурового кряжистого унтера еще по сражению под Хозреком и сам бы повесил ему на грудь крестик солдатского Георгия, если бы тот уже не был отмечен этой наградой.

– А я, Орлов, – объяснил унтер-офицеру генерал-майор князь Мадатов, – вступил в службу подпрапорщиком в гренадерском полку. Гвардии Преображенском. Слыхал? Да потом еще егерем верстами у Дуная кружил. Вот, видишь, и пригодилась наука.

Он отвернулся, пригляделся к лохматой туче персидского войска, что грозно нависала над небольшим русским отрядом, и хотя медленно, но неуклонно продвигалась вперед. Встряхнулся и бросил Ромашину:

– Начинайте, полковник!

Ромашин вытянулся, приподнимаясь на носках, взмахнул шашкой и закричал, запел на высокой ноте, раскатываясь на гласной:

– По-о-олк!

– По-о-олк! – вторил ему граф Симонич.

– По-о-олк! – отозвался подполковник Греков.

– Марш! – слитно ударили командиры полков Херсонского, Ширванского, Грузинского.

И тут же резким стаккато пробежались по натянутой коже барабанные палочки. Три полковые колонны зашевелились и, сдвинувшись с места волевым усилием командиров, медленно покатились вперед.

Генерал Вельяминов стоял верхом у батареи и руководил огнем артиллерий так же спокойно, как если бы сидел в деревянном кресле за столом в штабе корпуса. Двенадцать пушек отряда, разделившись на три дивизиона, били по очереди через головы штурмовых колонн первой линии. Вельяминов знал, что после каждого залпа в линии вражеской армии появляются страшные бреши. Но пока пороховой дым рассеивался, неприятельские раны успевали затянуться, и Алексей Александрович видел вдали все ту же стену, составленную из человеческих тел, сурово щетинившуюся отточенной сталью.

Артиллерия Аббаса-Мирзы тоже начала посылать гранаты и ядра. Одно ударилось в землю у ног кобылы Вельяминова и запрыгало дальше чугунным тяжелым мячиком. Лошадь нервно перебрала ногами, и всадник ободряюще похлопал ее по шее. Уже и фальконеты верблюжьей артиллерии принялись осыпать пулями наступающих русских. Животные ревели, стоя на коленях, вытягивали шеи, стараясь отвернуться от дымящих и гремящих чудовищ, притороченных к их горбам.