Выдумщик - Андрей Константинов

Обнорский закусил губу и чуть было не застонал в голос от досады: «Кретин… Ну, ты и кретин, Андрюша… Надо же было так глупо купиться — на смазливую мордочку, длинные ноги и детскую коляску… Говорили тебе — не пялься слишком сильно на баб, добром это не кончается… М-да… Веселенькое, прямо скажем, местечко… Но как они успели так быстро? Назаров, сволочь, сдал… А говорил, что никого информировать не собирается… Тварь… Надо было мне, мудаку, сразу на Сенную ехать… Да что уж теперь… Как говорил товарищ генерал Сорокин в Южном Йемене — что выросло, то выросло… Спокойно, спокойно… Попали мы с тобой, Андрей Викторович, конечно, круто, но паниковать не надо… Паниковать не надо никогда, паника — штука неконструктивная».

Андрей тихонько массировал левой рукой затылок, пытаясь унять боль, и одновременно разговаривал с самим собой, стараясь успокоиться. И то, и другое получалось плохо — затылок болел так, что шея с трудом поворачивалась, а что касается морального состояния — то оно, пожалуй, было даже хуже физического: страх сбивал сердце с ритма, учащал дыхание и покрывал ладони рук липкой испариной…

«Спокойно, спокойно… Бояться не надо, страх — это именно то, чего сейчас они от тебя, Андрюша, ждут… Они… Хотелось бы знать — кто „они“? Варианта — два, и оба они, надо признать, совсем говенные… Ладно, это мы еще обмозговать успеем… Интересно, где это я? И сколько прошло времени после того, как я помог „мамаше“ колясочку поднести? Когда я подъехал к дому, было около половины десятого…»

Обнорский машинально попытался взглянуть на свои часы (у них циферблат светился в темноте), но часов на руке не было, видимо, те, кто привез его «в гости», посчитали, что время журналисту знать необязательно… А может, просто сами часы им приглянулись… Часы у Серегина и впрямь были отличные — швейцарские, марки «Лонжин», модель «Пятизвездный адмирал», и стоил этот аппарат около тысячи долларов… Сам бы Обнорский, наверное, никогда и не купил себе такую дорогую вещь — ему бы это просто не пришло в голову — «Лонжин» подарила Андрею на Новый Год Катя…

Серегин вдруг вспомнил, как она протянула ему зеленую сафьяновую коробочку, как он долго крутил часы в руках, напоминая, наверное, ребенка, дорвавшегося до классной игрушки, и как, уяснив примерную стоимость подарка, он вдруг заявил, что не может его принять… Катерина тогда жутко разозлилась и ядовито поинтересовалась — не совесть ли журналистская мешает надеть на руку часы, купленные на «бандитские деньги»? Так пусть это Обнорского не тревожит — ее, Катерины, деньги, не только «бандитские», но и честным бизнесом заработанные — стало быть он, высокопорядочный журналист Серегин, обличитель общественных язв, бичеватель и срыватель масок, может успокоить себя тем, что «Лонжин» куплен как раз из «честной» части капитала… Обнорский смутился, забормотал что-то невнятное насчет того, что женщина-де, не может делать мужчине более дорогие подарки, чем мужчина — женщине, потому что это будет уже отдавать неким «альфонсизмом»… Сам-то Серегин, прилетев 31 декабря 1993 года в Стокгольм к Кате, не озаботился заранее выбором новогоднего подарка для нее — вспомнил об этом только в аэропорту Пулково и купил там теплый павловопосадский платок — чтобы он, так сказать, Россию вынужденной эмигрантке напоминал… А Катя, судя по всему, искала ему подарок долго и нашла именно такие часы, которые сразу понравились Андрею — простые, безо всяких лишних наворотов, строгие и удобные… Да, Катя тогда здорово разобиделась на Обнорского и сказала, что если подарок от сердца — отказываться от него просто грех, а еще у нее задрожали губы и в глазах появились слезы… Хорошо, что Серегину хватило мозгов понять, какую глупость он сморозил, отказываясь от «Лонжина» — Андрей быстро надел часы на запястье, обнял начавшую тут же зло вырываться из его рук Катерину и зашептал ей в ухо, что он — придурок, что на него, бывает, «находит», что обращать на это внимание не стоит, потому что он, Обнорский, неоднократно был ранен в голову, которая с тех пор и стала его самым больным местом…

* * *

Увлекшись приятными воспоминаниями, Серегин вдруг понял, что улыбается — несмотря на боль в затылке и отсутствие часов на руке.

Андрей встал и попытался произвести «разведку местности» — шагнув, он уперся в стену, сложенную из не очень толстых, плотно подогнанных друг к другу бревен… Медленно ощупывая стену руками, Обнорский двинулся по часовой стрелке.

Осмотр «вручную» занял у Серегина не очень много времени (сколько точно — Андрей, естественно, определить не мог), и результаты «исследований» были не очень утешительными — Обнорский находился в глухом, без окон и дверей, бревенчатом коробе (примерно три на два с половиной метра) с земляным полом. Ни какой-либо мебели, ни иного-прочего «барахла» в странном помещении не было. Высоту своей тюрьмы (а точнее, глубину, потому что Серегину казалось, что бревенчатый короб неизвестные строители сложили под землей), Андрей не выяснил — поднятые вверх руки потолка не доставали, подпрыгнув, Обнорский добился лишь вспышки боли в затылке… Охнув, Серегин снова сел на пол и продолжил «лечебный массаж».

«Блин, больно-то как… Чем это они меня, интересно, приголубили — не иначе, кастетом… Хотя нет — насчет кастета вы, положим, загнули, Андрей Викторович… Если бы эти умельцы вас кастетом с такой пролетарской беспощадностью хряпнули — мы бы тут с вами уже не разговаривали, мы бы уже с ангелами отношения выяснили или, скорее, с чертями… А может, я умер и действительно в каком-нибудь чистилище нахожусь? Или — это у меня бред такой?… Нет, на чистилище это все не похоже, интерьерчик, прямо скажем, не тот… И затылок болит, и мыслю я пока еще достаточно логично… Правда, не видать ни хрена… Что они тут, на электричестве экономят, что ли? Крохоборы… Могли бы и лампочку какую-нибудь включить, не обеднели бы…»

Андрей где-то читал, что однажды с людьми проводили такие опыты — сажали их в абсолютно изолированное темное помещение, где утрачивалось ощущение времени. Часть подопытных повредилась рассудком достаточно быстро… Но не хотят же похитители, чтобы он, Обнорский, сошел с ума от страха перед темнотой и собственным будущим — тоже, судя по всему, не самым светлым… Если его выкрали, а не грохнули прямо на месте — значит он, Обнорский, для чего-то еще нужен, значит с ним еще будут разговаривать… А сейчас его просто готовят к этому разговору, подавляют морально, хотят, чтобы он попрел немного, промариновался в соусе из ужаса и безнадежности… А когда человек морально разлагается с наибольшей быстротой? Правильно, когда он ничего не делает, когда сидит и жалеет себя…

Андрей скрипнул зубами и начал производить ревизию собственного имущества — опять же, на ощупь.

«Так… Сумку у меня забрали, куртку — тоже, ремень из джинсов вытащили, шнурки из кроссовок — удалили… Сигареты с зажигалкой — видимо, остались в куртке… М-да… Богато живем, Андрей Викторович… Футболка, джинсы, кроссовки, носки и трусы. И все… Прямо скажем, бывали времена и получше… А с такой экипировкой только на бандитские танцы ходить — не страшно, если ограбят…»

Машинально Обнорский обшарил все карманы джинсов — они были пусты… Хотя нет, что это, в левом переднем, комочек какой-то? Оживившись, Андрей вытащил из штанов две таблетки в бумажной упаковке — после веселых приключений в Йемене, когда его сначала зацепило по голове осколком, а потом почти то же самое место погладил пулей из своего «Макарова» капитан Кукаринцев, убитый позже в другой арабской стране[28]— Обнорского часто мучили приступы головной боли, и он привык таскать с собой постоянно обезболивающие таблетки…