С бомбой в постели - Михаил Любимов

КГБ работал безжалостно и не щадил либидо Кемаля.

Вернувшись домой, сразу же набрал домашний номер Марии.

— Здравствуйте, Мария. Могу я пригласить вас завтра на ужин?

— Спасибо, но я занята. В другой раз.

Так продолжалось еще две недели, Григорий Петрович радовался этой сексуальной блокаде, как дитя.

— Молодцы! Правда, я не уверен, что вы его посадили на полную диету. Ведь почти все турки занимаются педерастией, а у него несколько слуг. Помните, что случилось с великим английским разведчиком полковником Лоуренсом, когда он попал в турецкий плен? Его прежде всего изнасиловали!

— Если он связался со слугами, то почему звонит Марии чуть ли не каждый вечер? — возразил Коршунов.

— Все турки — сексуальные психопаты, вам нужно глубже изучать национальные особенности! — заметил шеф. — Но я не ошибся: он, кажется, влюбился, однако она должна держать твердую линию. «За всякой вещью в свете мы гонимся усерднее тогда, когда еще не овладели ею». Кто это написал? — Шеф обратил свой лик к просвещенному Колоскову, зная, что Коршунов покончил с чтением (если и начинал) еще в средней школе.

— Это не Ларошфуко?

— Шекспир. Советую и вам, и вашим подчиненным побольше читать Шекспира, это лучший учебник для любого сотрудника КГБ, там изложены и наука разработки, и вербовки, и конспиративной связи. Недаром говорят, что Шекспир работал на английскую разведку.

Итак, товарищи, пора готовить мероприятие. — и он встал, маленький, обритый и грозный.

О, если бы Кемаль был педерастом! Увы, он беззаветно любил женщин и бился как рыба о лед. Пораженный бессонницей, глотал успокоительные таблетки, просыпался с больной головой и однажды раздраженно позвонил жене в Анкару, устроив ей целую сцену из-за задержки на родине.

Наконец пробил роковой час, открыли спасительный клапан.

Предстоял банкет на даче, лучшие кадры, цвет общества, сногсшибательные дамы, актрисы и модельерши, о чем Дима сообщил лично, заехав прямо в посольство. Будет и Бенкендорф-Лобанова, помнил ли ее посол? Конечно, помнил, даже недавно был на премьере.

— Чудесно. Жаль, что Шахназ в отъезде! — улыбался Кемаль. — А возможно ли пригласить господина Беседина с женой? Это мои большие друзья.

— Эта птица высокого полета, — засомневался Колосков. — Вряд ли он придет ко мне, но я постараюсь.

Оперативное совещание, докладывал Коршунов.

План мероприятия: сначала по бокалу шампанского, затем купание и прогулки, в шесть плотный обед, снова перерыв с танцами и снова перекус, затем — долгожданный разъезд. Пригласит ли турок Марию в свою машину? Уверенность была стопроцентной, но все же предусмотрели на всякий случай прямо попросить его довезти Марию, сославшись на нехватку транспорта. Ни у кого не было и тени сомнений, что янычарская душа не подведет, не даст отходную и очертя голову устремится в капкан.

— Фото выйдут отличные, представляю, как он задрожит, когда мы все это вывалим! — завершил свою речь Коршунов.

Беседин улыбнулся и сжал эспандер.

— Ваша беда — это шаблон! — повернулся он к Коршунову. — Не дай бог, вы станете начальником — тогда вы превратите КГБ в большое порнографическое фотоателье.

Коршунов привстал от изумления, волчья челюсть приоткрылась и хапнула воздух.

— Никаких фото! — сказал Григорий Петрович. — В разгар их любовных утех явится муж.

— Но у Маши нет мужа! Где мы его возьмем?

— Вам когда-нибудь изменяла жена? — неожиданно спросил шеф.

— Никогда! — ответил Коршунов с таким звериным пафосом, что все расхохотались.

— Это хорошо, — заметил Беседин. — Интересно, что бы вы сделали, если бы застали в постели жены другого мужика?

— Да морду бы ему набил! — не задумываясь, резанул Коршунов.

— Наконец-то я слышу слова мужчины. — Григорий Петрович растянул рот в широкой улыбке, и лоб его, и бритая голова поехали морщинами. — Только имейте в виду: если на нем останется хоть маленький след, я направлю вас опером в город Нежин. Будете там солить огурчики!

Молчаливая Алла, фиксирующая основополагающие тезисы совещания в пронумерованном блокноте (листки после перепечатки уничтожались по акту), радостно улыбнулась: она терпеть не могла Коршунова за грубость и настырность — очень даже неплохо, если турок наставит ему в драке синяков.

Колосков закивал головой, он вообще считал, что с начальством всегда надо соглашаться и больше кивать.

— Геннадий Николаевич сделает это лучше всех! Да и вид у него солидный, только бы нашего Османа не хватил удар! — сказал он.

Соломоново решение.

Наконец суббота.

Кортеж машин промчался по Можайскому шоссе на Успенское, затем через мост к Николиной горе, затем на дорожку с запретным знаком, сторож суетливо открыл ворота, и лимузины въехали на ухоженную дачу.

Колосков встречал гостей в сером льняном костюме и белой рубашке апаш, Григорий Петрович в ностальгии по безвозвратно ушедшей юности позволил себе полотняные штаны, рубашку-сетку с короткими рукавами и начищенные зубным порошком тоже полотняные ботинки. Кемаль, считавший московское лето холодным, приоделся в синюю тройку из тончайшей овечьей шерсти, предусмотрительный Ивановский набросил на всякий случай (мало ли кто придет?) летний, в полоску костюм, купленный недавно в Стамбуле, и теперь мучился от жары и держал пиджак в руке, выслушивая тихие упреки Риммы Николаевны. Они, упреки, были совершенно справедливы: кто сказал, что будут «все свои», толком не узнав от Колоскова, кто же эти самые «свои»? Не потому ли она надела — о ужас! — сарафан, правда не забыв о драгоценностях, что несколько спасало ситуацию? А вот Алла красовалась во французском костюме (числившемся, между прочим, в инвентаре КГБ для представительского использования), а надменная шлюха из Большого, эта претенциозная девка с явно краденой фамилией, об участии которой в пикнике Ивановская и вовсе не подозревала, просто блистала, просто блистала.

Невыносимо. И Римма тайно страдала, прикрывая муки артистической улыбкой.

Хватало и еще разного народцу, игравшего роль листьев, окаймлявших изысканный букет, держались они тихо (между прочим, и в званиях были всего лишь лейтенантских, и потому не лезли в пекло поперед батьки), говорили, словно шуршали, и в основном смеялись над чужими шутками, довольно успешно изображая счастье от общения с природой и с милыми гостями.

Преотменное настроение.

Начали с шампанского прямо на лужайке рядом с избушкой на курьих ножках, на дубовом длинном столе антикварного вида и без всякой скатерти громоздились закуски и выпивка.

Николай Иванович страдал от неприятного осадка после разговора с Бесединым, на следующий день его вдруг не включили в писательскую делегацию в США, с чего бы это?

Улучив момент, с бокалом шампанского в руке он мягко подплыл к Беседину: