Обреченные на месть - Федор Зуев

Погода стояла достаточно теплая для декабря, мелкая влажная пыль висела в воздухе. Снующие люди и машины нижнего Манхэттена, огромные серые и коричневые билдинги, ленивые полицейские и счастливые веселые дети, играющие в маленьких огороженных площадках под присмотром нянь и родителей, привлекали мое внимание.

Стаи голубей, снующие там и тут, прыгающие между ними городские белки, упряжки собак, выводимые на прогулку одним или двумя сопровождающими, цокающие в потоке машин лошади, запряженные в старинные кебы, — все это в ожидании встречи с Ангелиной превращало первый день моего знакомства с Америкой и Нью-Йорком в ощущение первого дня моей новой жизни. И я чувствовал это всей своей кожей и сердцем, которое то сладко сжималось, то начинало бешено биться, пытаясь вырваться наружу из жестких решеток грудной клетки…

Мы остановились напротив светло-серого многоэтажного здания госпиталя. Поставив машину на платную стоянку, довольный Морсиано сообщил:

— Кто-то оставил на этом месте тридцать оплаченных минут. Обычно я пользуюсь правом не платить и выставляю табличку, что эта машина принадлежит детективу. Но с сегодняшнего дня я взял двухнедельный Рождественский отпуск. И чтобы меня вдруг не вызвали и не запрягли по самые ноздри в работу, я веду себя как частное лицо и стараюсь мыслить как обыкновенный городской обыватель. Это помогает быстро перестроиться и переключиться на другую психологическую волну. Хотя избавиться от наработанного менталитета вряд ли когда-нибудь получится, — заключил он.

Я ничего не понял из его философии, но молча шел рядом, делая вид, что внимательно его слушаю и изредка кивал в такт его рассуждениям. Зайдя в холл госпиталя, мы остановились у стойки, за которой восседал секьюрити — гигантских объемов негр в коричневом служебном костюме. Его сахарно белые зубы и желтоватые белки глаз, добродушная улыбка и шлепающие губы, вызывающие в разговоре звуки то ли чихающего автомобиля, то ли зажатого ладонями саксофона, порождали единственное желание — тут же улыбнуться в ответ. Марк Твен, Гек Финн и «Хижина дяди Тома» за долю секунды промелькнули в моей голове.

— Миссисипи? — спросил я, указывая на него пальцем.

— Нет, сэр, Конго, — засмеялся гигант-секьюрити с гулким эхом огромной бочки.

— Мой друг из Москвы, — добавил Морсиано, тоже показав на меня пальцем, вежливо улыбнувшись и получив пластиковый пропуск.

— Прекрасный город, — отозвался черный здоровяк. — И там, наверное, уже снег, — заключил он.

— Что есть то есть, — перевел ему на прощанье мой ответ Морсиано.

Мы вошли в лифт и поднялись на шестой этаж. Меня знобило. С каждым шагом приближаясь к Ангелине, я чувствовал, как нарастает мой страх.

Нажав на звонок у белой металлической двери и стоя в ожидании перед маленьким стеклянным окошком, я понял, что боюсь воскрешения Ангелины, за которое уже именно сейчас придется дорого заплатить. И я в этом не ошибся…

Открылась дверь, санитар пригласил нас зайти в кабинет дежурного врача. И оставил нас там одних на несколько коротких, томительных минут, которые показались мне часом.

Вошедшая миловидная женщина-врач представилась нам сама и представила еще одну работницу этого госпиталя. Она оказалась госпитальным адвокатом, которая объяснила нам наши права и права лежащих в госпитале больных, в данном случае, Ангелины. Фред Ди Морсиано тщательно переводил мне все сказанное. Врач предупредила, что Ангелина в данный момент находится в неадекватном состоянии из-за приема новых лекарств. Но это состояние временно и в дальнейшем все должно измениться к лучшему. Предупредив, что наш визит продлится не более четверти часа, она пригласила следовать за ней. Мы вошли в небольшой, запирающийся снаружи бокс, где находилась только одна кровать с матрасом и подушкой. В центре помещения стояла Ангелина, одетая в короткий зелено-голубой халатик на голое тело.

Зрелище было ужасное. Она замерла с разведенными в стороны руками, как памятник Юрию Гагарину в Москве. Явно никого не видя и ничего не понимая. Ее глаза были направлены поверх наших голов. Из открытого рта вывалился совершенно сухой язык, слипшиеся волосы висели, словно пакля… На наше появление реакции не было никакой.

— Что вы с ней сделали?! — заорал я, не помня себя. — Срочно дайте ей воды, разве вы не видите, что она хочет пить! — снова крикнул я, не владея собой.

Заволновавшаяся врач что-то сказала санитарке, и та вскоре вернулась с пластиковым стаканчиком и влажным ватным тампоном, которым она стала промокать язык несчастной Ангелины. Морсиано перевел мне, что в этом состоянии санитары опасаются поить больных водой, так как есть риск, что они могут захлебнуться.

— Так почему же у нас, в России, вовремя дают пить больным? — настаивал я, хотя в душе и не был уверен в сказанном.

— Не волнуйтесь, сэр, — обратилась ко мне доктор. — Это временное состояние, и через два-три дня ваша жена уже будет реагировать на окружающих и, возможно, узнает вас.

— Постарайтесь больше не мучить ее жаждой. В противном случае я переведу свою жену в другой госпиталь, — со злостью сообщил я.

Как мне показалось, Фреди не без удовольствия перевел мою реплику.

Мне было тяжело и неловко находиться рядом с Линой в обществе посторонних людей, и мы поспешили к выходу. В дверях я обернулся, чтобы взглянуть на нее еще раз. Лина все так же стояла посреди бокса, полуодетая и отрешенная, словно одинокая рождественская елочка…

Выйдя из госпиталя, я объявил Морсиано, что хочу срочно выпить, на что он ответил приглашением в ближайший бар.