Человек войны - Андрей Негривода

В тот день он проснулся как-то резко, словно толкнул кто под ребро.

Да это был именно день, даже не день уже, а вечер – часы показывали 18.40. Андрей вспомнил, что сумел заснуть только тогда, когда на улице стало уже совсем светло – всю ночь он порывался пойти к обрыву, а Мари всю ночь его от этого «отговаривала».

Он покряхтел по-стариковски, поднимаясь с продавленного сотнями задниц дивана, и подошел к небольшому зеркальцу, которое висело над умывальником.

– Да-а, брат Андрюха... Что-то совсем уже на бомжика похож. А еще боевой офицер.

Из зеркала на него смотрело опухшее от водки лицо законченного ханурика, с огромными синевато-фиолетовыми мешками под глазами.

– Так... Закончили себя жалеть, любимого! Умываться и на воздух!

Он кое-как привел себя в порядок, умылся, поскоблил старой тупой бритвой «ощетинившиеся» щеки, переоделся в чистую, но такую противную, отсыревшую в шкафу одежду и вышел на улицу.

– Ну? Куда теперь? – Он разговаривал сам с собой, не замечая странных взглядов прохожих. – Опять за пузырем? Че-то... Нет, не могу больше.

Андрей медленно брел по улице к центру города, который уже начинал зажигать вечерние огни.

– А какой сегодня день недели?

Он посмотрел на календарь своих наручных часов, да только... Видимо, он что-то там понажимал случайно, и теперь его часы показывали полный бред: «Monday, 9 may, 1997» («Понедельник, 9 мая, 1997 года»)...

– Оп-па! – усмехнулся Филин. – День Победы?! Да-а!..

Он расстегнул титановый браслет, снял увесистые часы и что было сил метнул их в далекие кусты:

– Фуфло японское, а еще «Citizen», твою мать... Нашли дурака поверить... Не-е! Мои «Командирские» получше будут! – Он посмотрел вокруг. – Какой же день-то сегодня, а?

И увидел молодую девушку, шедшую навстречу.

– Хамуда! – Андрей бросился к ней, как, наверное, бросается утопающий к спасательному кругу. – Ани мамаш мицтаэр! Тагиди ли, бвакаша, мотэк шели, эйзе йом ха-йом, эйзе таарих?! Ма шаа?![28]

Девушка рванула в сторону так резко, словно перед ней был не человек, а привидение или арабский террорист. Она пробежала метров двадцать, удаляясь от Андрея на безопасное расстояние, а потом обернулась и проговорила скороговоркой:

– Йом ришон, шлошим бе децембер!.. Шэва ва рэва... Цирих лиштот йютер пахот, хазир![29]

– Тода, хамуда шели! Тода![30]

Андрей пошел дальше по улице, продолжая разговаривать с самим собой:

– Хазир, бля! Права девчонка! Ты и есть самая натуральная свинья! Ни прибавить, ни отнять – грязный вонючий боров! Хазир, одним словом, он и в Израиле хазир! Мать твою! – Он пытался собрать свои мысли в кучу, но они почему-то разбегались в разные стороны, как напуганные тараканы. – Тридцатое декабря, воскресенье, значит. 19.15. Послезавтра Новый год. Твою мать!

Андрей был немало удивлен этому открытию.

– Вот это ты развлекся, капитан. Оторвался, бля.

И вдруг он резко остановился, прямо там, посредине тротуара, и стал с удивлением озираться по сторонам:

– А куда это я?

В магазин за водкой идти не хотелось. Да и... В кармане позвякивало всего-то несколько монет, и все – на хлеб хватит, а на водку уже никак!.. Неизвестно, на каком уж «автопилоте», но неделю назад Андрей, после того как приволок к себе в конуру те два «свежекупленных» дивана, отсчитал деньги на семь бутылок водки и «колы», а остальные спрятал. От самого себя! Он точно помнил, что прятал полторы тысячи долларов – за эти деньги можно было оплатить 5 месяцев проживания в «конуре» – но не помнил куда... И еще он понимал, что искать эти деньги бесполезно! Пока он окончательно не протрезвеет! Видимо, на каком-то 27-м чувстве Андрей осознавал, что дольше пить просто нельзя – окочуришься на хрен или войдешь в такой «штопор», что возврата назад уже не будет, останется только спиваться дальше.

И вот теперь он растерялся. Куда идти? Кому он нужен? Кто и где его ждет, и ждет ли вообще?

Но был один беспроигрышный вариант – Генка... Он всегда был рад Андрею, в каком бы состоянии тот ни был.

– В «Апельсин», – задал Андрей программу своему потасканному «бортовому компьютеру» и зашагал по улице.

Идти до ресторанчика «Апельсин», в котором работал его друг, было довольно далеко, минут тридцать, не меньше, но по крайней мере это было последнее место, в котором пел Генка и о котором помнил Андрей.

Он «включил» ноги и совершенно бездумно, следуя только заданной программе, пошел по улице.

Но до «Апельсина» Андрею добраться сегодня было не суждено... Проходя мимо ресторана «Версаль», из которого они с Геной были изгнаны чуть меньше года назад[31], Андрей с удивлением услышал знакомый баритон, звучавший с первого этажа, где находился довольно вместительный бар. Генка только-только собирался запеть их любимую песню, а пока... Пока его слегка простуженный голос только говорил в микрофон:

Деревня старая, деревня новая,

Ребята клевые, девчата парами.

Стоит ларек пивной, да только пива нет.

У Надьки глаз подбит – опять зашла не в цвет.

Деревня старая, деревня новая,

Здесь пел задаром я, с братишкой Вовою.

Теперь другой расклад – швыряю тыщами,

А тыща – что теперь? На паперть нищему...

Андрей заглянул внутрь бара и увидел старую добрую компанию ребят с женами, которые работали в разных ресторанах кто официантом, кто барменом, кто поваром, а кто и пел, точно так же как Генка, будучи кабацким музыкантом. Все они знали Андрея, а он знал их. А еще он знал причину сегодняшних посиделок – завтрашний вечер, а особенно ночь, Новогодняя Ночь(!), была самым, наверное, «жарким» временем для них всех. Потому и встречали они Новый год по сложившейся традиции сегодня, на сутки раньше, в узком, «семейном кругу».