Балканский рубеж - Иван Наумов

Лерик покачал головой:

– Никакой в тебе романтики, майор Шаталов… Но мне такой человек и нужен – за упырями приглядывать. Ответственный и упертый…

– А дальше – три года! – Шаталов врезал кулаком по столешнице. – Три года все против всех. Оросили землю кровушкой…

– Слушай, старик, не в обиду! Задрал ты уже со своими Балканами. Пойми, родной, они мне все на одно лицо, что сербы, что турки, что сивые каурки.

Шаталов с пьяным огоньком в глазах уставился на друга.

– Волшебный ты человек, Лерик! Другому б я уже в ухо съездил, а с тобой сижу спокойно, жюльен ем.

– А вот и ешь. Закусывай! Официа-ант!

От призывного крика заворочалась в кресле Рита:

– Лелечкин, не кричи!

Неслышно зашел официант, вопросительно замер.

Лерик прищурился:

– Молодой человек! Чем порекомендуете оттенить водку, растворившуюся в мескале?

– Как смотрите на ракию? Ограниченная серия, частный привоз, только для своих. Сами знаете, какие в Югославии сейчас дела.

Лерик согласно махнул рукой – пойдет! Официант растворился в воздухе.

Шаталов недобро рассмеялся:

– Видишь, Лелечкин, даже обслуживающий персонал злачных заведений следит за международной обстановкой. Один ты у нас как с Луны!

– Работаю, Дрюш! – не стал обижаться Лерик. – Своя шкурка ближе к желудку. Ты вот – саблей отмахал свое, а теперь на гражданке, без казенного харча. И куда, и как? Вот поверь: не до «Международной панорамы» тебе будет. А?

Шаталов смутился:

– Искать буду, ясное дело. Ты вроде что-то говорил про работу?..

Лерик тяжело поднялся, обошел стол, взял Шаталова за загривок, прижался щекой к его макушке:

– Правильно мыслишь, Шатай! За своих надо держаться. Упырей толковых много вокруг, а своих людей – айн-цвай… Вспоминай, дружище, как галстук завязывать. Все пучком будет, не дрейфь, в обиду не дам! Выдохни, остынь уже от своих Балкан. Долги розданы, Дрюш, пора делами заняться. Руби бабло и веселись! Пей сок жизни!

Шаталова потянуло на воздух. Нетвердой походкой он вышел в общий зал. Стробоскоп мерцал, выхватывая из непрерывного движения танцующих застывшие кадры: оскаленные рожи, безумные глаза, неестественно изогнутые тела. Сок жизни здесь плескался в избытке.

Рядом с туалетами нашлась открытая дверь на задний двор. «Не тебе! Не тебе-е-е!!!» – доносились снаружи хриплые голоса, сдобренные гитарным рифом. Шаталов вышел в зябкую апрельскую темноту, чуть не споткнулся на гулкой сварной лестнице. В глубине двора угадывались контуры детской площадки.

От группы подростков с гитарой отделилась девчонка в драной джинсовой куртке, не спеша подошла к крыльцу.

– Дядь, угости сигареткой!

Малолетка, лет четырнадцати. Над ухом выбрит «Пацифик», на запястьях фенечки.

«Раз не против, значит – за! Ты не пастырь их судьбе, – нестройно, но яростно пели ее друзья. – Отвернись, закрой глаза. Эти бомбы не тебе!»

– Не курю, – сказал Шаталов.

– А чего тогда вышел? – обиделась девчонка и побрела к своим.

Шаталов посмотрел вверх. Между кирпичными брандмауэрами и островерхими крышами с трудом помещалась Большая Медведица. Такая же, как в Боснии. Только Ясны нет рядом – и абсолютно непонятно, что с этим делать.