В Буэнос-Айресе - Александр Афанасьев

…

Местные песню не понимали, но местных тут и не было. Район считался по-настоящему плохим — примерно, как Бронкс, в стародавние времена…

Появление дорогого джипа вызвало у аборигенов нездоровое оживление, но после того, как из него выгрузились явные бандиты, один из них — с открыто носимым автоматом, оживление пошло на спад. Местные поняли, что поживиться тут нечем…

Антонович выбрался из машины, неторопливо сбросил пиджак, оставшись в одной водолазке. Так он сделал нарочно — несмотря на возраст, поддерживал форму, качался. В Лугано — многие качались и занимались рукопашкой. Ему хоть уже пятьдесят — но в любом кабаке от молодых телок отбоя не будет. Не то, что нынешние «веганы» в очочках…

— Один у машины, — скомандовал он, и неторопливо пошел к украинскому заведению.

На входе в него стоял бодигард, выглядевший, как идиот. Зачем-то он нацепил строительную каску. Ну, точно идиот.

— Вы к кому?

Антонович сдвинул очки наверх.

— Отскочи, пока не упал

Бодигард решил судьбу не испытывать. Отошел.

Антонович пошел наверх…

…

Наверху — Содом и Гоморра, на бильярде играют, какие-то бабы. При появлении Антоновича — все разговоры как то стихли, воцарилось нездоровое напряженное молчание.

Антонович молча прошел к двери кабинета, открыл ее без спроса.

— Физкульт-привет…

Тут какие-то личности терлись, но как только вошел явно не простой громила, они сразу свернулись, просочились в дверь и скрылись.

Антонович осмотрел хорошо знакомый кабинет, как будто видел впервые. В углу рушничок, на нем книжка — Кобзарь. Черно-красный флаг.

— Здорово, брат, — сказал хозяин кабинета, — чего заехал по делу или так… поздороваться?

— Я без дела не езжу, — Антонович без спроса сел на стул. — Газеты читаешь?

— Не. Я так-то телек смотрю.

— Плохо. Плохо, что не читаешь.

— А что произошло?

— На кладбище, недалеко от могилы Гарделя — американца насмерть затоптали. Не твоих, случаем, работа?

— Не…

— Уверен? А то пан Марко сильно злится на это. Понимаешь? Если твоя, лучше бы вам выдать тех кто это сделал.

— Да как ты такое подумать мог?!

— Как раз и мог. Тем более, твоих там не раз видели. Короче, тех, кто это сделал, надо сдать. Обязательно живыми — американцы другого не поймут. Американец важной был птицей. Те, кто это сделал должны ответить по суду. Пусть скажут, ограбить пытались.

— Да не мои это! Клянусь Мати Богородицей

— Я сказал, ты услышал. Кто будет что скрывать — или кого — пан Марко такого будет считать личным врагом.

…

— Марко, друг. Скажи, а за что ты нас так не любишь?

Антонович, уже собиравшийся уходить, остановился:

— Чего?

— Почему ты думаешь, что мы виноваты? Ты ведь к нам первым заехал, да?

Антонович сделал неопределенный жест.

— А за что вас любить? Я же вас знаю…

— Мы — воины, как и вы.

— Чего?! Воины? У нас, когда сербские свиньи взбунтовались, так десять процентов населения страны под ружьем было, все взрослые мужики, считай, пошли. Ну, не все — но большая часть. А у тебя — что? Сколько — под ружье встало? Вы только на словах воины. На самом деле, врете, как дышите. Ты-то сам — чего не на фронте, а? А эти твои… они, что не на фронте? От мобилизации сбежали, да? Не упоминай мне про фронт даже, понял?