Департамент "Х". Нано-убийцы - Сергей Самаров

– Будем надеяться. Одним подлецом меньше станет, – спокойно, словно он каждый день отправлял ментов на съедение к людоедам, ответил Лукошкин. – Я бы ему даже горчицы дал, но с собой не захватил, а здесь уже все магазины закрыты.

– Еще такие голодные в камерах водятся? – спросил полковник курящего мента. – Специально для тебя и для Вовочки. Водятся, я спрашиваю?

Только что познакомившийся с коленом полковника нос испуганно пошевелился, отвернулся, опасаясь следующего удара, а голова отрицательно замоталась. Но Владимир Алексеевич расспрашивать дальше не стал и уже повернулся в другую сторону. Его звал сын, стоя около одной из дверей в камеру с фонарем в руке.

– Нашел? – торопливо подойдя, почти подбежав, спросил полковник.

– Нашел. Лежит, не встает. Кажется, она.

– Еще женщины есть? – поворачивая ключ, спросил Кирпичников-старший, не забыв, что его миссия не ограничивается только поиском жены.

– В соседней камере, – подтвердил Геннадий.

Дверь открылась, и они вошли. Это точно была Надежда Павловна. Она лежала на спине, не спала; смотрела в потолок отрешенным от всего взглядом и вошедших, кажется, не заметила. Фонари светили ей не в лицо, а в стену, но свет отражался яркий и освещал всю небольшую камеру. Не заметить их она просто не могла.

– Надя, – позвал Владимир Алексеевич.

Она не отреагировала.

– Мама, – позвал Геннадий.

И опять никакой реакции.

Отец с сыном подняли Надежду Павловну с кровати и поставили на ноги. Она послушно подчинялась, но была полностью отрешена от всего происходящего, не понимая, что с ней происходит; но не сопротивлялась и была готова выполнить все, что от нее потребуют. Они вывели ее в коридор.

– К выходу, – скомандовал полковник сыну.

А сам стал открывать дверь соседней камеры. Посветил фонарем. Матушка поднялась с кровати и встала. Вела себя она совсем не так, как Надежда Павловна, и явно находилась в полном рассудке.

– Здравствуйте, матушка. Помните меня? – Владимир Алексеевич навел фонарь на свое лицо, словно представился.

– Да, помню. Вы брат убиенного Виктора Алексеевича. Что вы хотите?

– Я пришел за своей женой. Она была в соседней с вами камере.

– Надежда? Это ваша жена?

Голос немолодой матушки звучал ровно и монотонно, без эмоций.

– Да. Но она сейчас невменяема. Сын повел ее к выходу.

– Что от меня нужно?

– Я пришел, чтобы и вас освободить.

– Спасибо. Наверное, я уйду с вами. Вас господь, я думаю, послал. Без его помощи вы не смогли бы сюда попасть. Нельзя пренебрегать божьей волей. Я готова. Только...

– Что? – спросил Владимир Алексеевич.

– Следующая камера за камерой вашей жены. Там мужчину держат. Он виноват только в том, что открыто высказывал свое мнение. Как мой сын. Только мой разговаривал с людьми лично, а этот в газеты и журналы писал и книги выпускал. Его сюда запрятали.

Владимир Алексеевич вдруг вспомнил, что даже не знает, как зовут мать отца Викентия.

– Простите, матушка, я вашего имени не знаю...

– Александрой меня зовут.

Ровность ее голоса тоже казалась неестественной. Раньше, помнилось Кирпичникову, она не так разговаривала. И улыбалась раньше... Но все же той схожести с роботом, что присутствовала в Надежде Павловне, у матушки Александры не было.

– Вы уверены, что его нужно вызволять?

– Да, – это было сказано твердо и без сомнений.

– Он не преступник?

– Нет. Он честный и верующий человек, патриот России. Сейчас патриотов, которые спецслужбам кажутся опасными, или в тюрьму, или сюда прячут. Особенно тех, кто что-то знает. А он много знает. Он бывший военный, в космических войсках служил.

– Хорошо. Пойдемте...

До нужной двери добираться было недалеко. Матушка Александра первой шагнула за порог и позвала в темноту:

– Юрий Павлович...

Владимир Алексеевич с небольшим опозданием посветил фонарем. С кровати встал немолодой человек, седой, с длинной бородой, изможденный, но резкий, порывистый в движениях. Шагнул навстречу.

– Здесь я. Что там за шум был? Новый год встречают?

– Нас освободить пришли.

Человек поднял глаза на полковника, но тот в лицо себе не светил, и потому увидеть освободителя было невозможно.

– Неужто власть сменилась?

– Еще не сменилась, Юрий Павлович, – сказал Кирпичников. – И потому попрошу поторопиться.

– Да, я иду... – Что-то сообразив, бородатый засуетился; шагнул в одну сторону, в другую, словно искал, что с собой взять, и только потом – к двери.

Владимир Алексеевич выпустил матушку Александру с Юрием Павловичем, сам вышел за ними в коридор, и в это время почувствовал вибрацию в кармане. Кто-то звонил на телефон спутниковой связи. Номер был известен только одному человеку, но он не должен знать, что полковник Кирпичников взял с собой трубку. Вытащив ее, полковник глянул на определитель. Так и есть – звонил генерал-лейтенант Апраксин.

– Полковник Кирпичников. Слушаю, товарищ генерал...

– С Новым годом! Здоровья и всего самого наилучшего тебе, Владимир Алексеевич. Главное, удачи в настоящий момент. Ты где? – спросил Виктор Евгеньевич.

– Я сейчас, товарищ генерал, далеко от Москвы.

– Я знаю. Поторопись к выходу. Кто-то из охранников успел нажать тревожную кнопку. Мне сообщили, что наряд милиции только что выехал в больницу.

Расспрашивать подробности и выяснять степень информированности генерала времени совсем не было. Обстановка накалялась, и следовало действовать быстро.

– Понял, товарищ генерал. Мы торопимся...

Генерал сам отключился от разговора, понимая, что в такой момент не до беседы.

Владимир Алексеевич дошел до выхода быстрее, чем матушка Александра с Юрием Павловичем. Все трое освобожденных были в больничных халатах и без зимней одежды. Но искать ее было некогда.

– Уходим. Этот козел, – полковник кивнул на мента, закрытого в камеру к людоеду, – успел нажать «тревожную кнопку». Надеюсь, его съедят до приезда наряда. Тот уже выехал. Быстро в автобус...

Про автобус было сказано намеренно, чтобы ввести в заблуждение возможное преследование. Охранники и санитары наверняка всё слышали и сообщат наряду, когда тот прибудет. Бойцы же поняли полковника без слов. Первым вышел подполковник Вельчанинов; осмотрелся и, никого не обнаружив, распахнул дверь шире.

– Вперед!

Шли быстро. Освобожденных поддерживали под руки, но идти самостоятельно не могла разве что одна Надежда Павловна.