Девятая рота. Дембельский альбом - Олег Вихлянцев

Год пролетел незаметно. И как-то во время рабочей смены Олега Лютаева вызвали из литейного цеха в профком. С чего бы это? В общественниках-активистах он сроду не числился. Может, сам не заметил, как натворил чего?

— Пляши, парень! Бросай свою общагу! Комнату тебе дают в коммуналке! И старика с собой забирай — Пахомычу тоже дали!

— Не может быть… — Олег просто не верил своему счастью.

— Может-может. — Председатель профсоюзного комитета торжественно вручил Лютому первый в его жизни ордер на собственное жилье. — Ты видишь, как партия и правительство заботятся о благе народа?

— Спасибо!

Впервые в жизни у него будет собственная комната, пусть даже в коммуналке. Четыре стены, которыми он отгородится от посторонних взглядов. Где он будет один на один с собой. Олег вспомнил детский дом: там воспитанники спали в одном из классов, в котором парты были заменены деревянными козлами с натянутым на них дерматином. Потом армия — снова казарма и жизнь у всех на виду, изо дня в день одни и те же лица. После армии — общага с соседями. А теперь у него будет настоящее отдельное жилье!

— А за что мне? — спросил он председателя профсоюзного комитета. — Я же ничего такого особенного не сделал…

— Не скромничай! Работаешь ты отлично, наставник доволен тобой. И, потом, не одного тебя переселяем. По указанию нового председателя исполкома, товарища Шапкина, освобождаем все общежитие ваше. Так что соседи у тебя будут все знакомые.

Понятно. На трезвую голову Олег не горел желанием общаться с ребятами и девчонками по общаге. А вот отдельная комната — это здорово. Молодец все-таки этот Шапкин, о простом народе заботится. Может, прав был Клепа, и никакой он не вор? Олег вспомнил сытое лицо Шапкина, и его снова охватило чувство брезгливости. Нет, он в нем не ошибался ни сейчас, ни год назад, когда впервые увидел его по телевизору…

Общежитие освободили в один день. Все было организовано чрезвычайно грамотно. Подогнали — страшно подумать — тридцать заводских грузовиков, на которые споро загрузили нехитрый скарб работяг. И — поехали!

— Здравствуй, дорога длинная, здравствуй, земля целинная! — орали новоселы без умолку, сидя в кузовах поверх барахла и еще даже не зная, куда, собственно, везут. Да и какая разница? Свое жилье — оно и в Африке свое жилье.

— Эх, жизнь какая пошла! — плакал от радости старик и тряс он Лютаева за плечи своими морщинистыми руками. — Это же сказка! Это же песня! А я-то, дурак, думал, что помру в этой общаге, так и не получив своего угла. Есть на земле правда! Есть справедливость!

— Ура товарищу Шапкину! — кричали люди, когда грузовики проезжали мимо здания исполкома.

Ехать пришлось долго. Колонна автомобилей миновала центр Красноярска, прокатилась по набережной, переехала длинный мост через реку и оказались на противоположном берегу Енисея.

— Але, народ! — удивился кто-то. — А куда это нас везут?

— Да тут раньше, лет десять назад, химкомбинат был! — вспомнил кто-то.

— Точно! И кладбище токсичных отходов!

— Ни хрена себе целина!

— Это что, Колыма? — начали орать мужики, уже подвыпившие по ходу движения. — Мы так не договаривались!

— Да ладно вам! — принялся кто-то успокаивать новоселов. — Мы же мимо едем!

— Куда, на хрен, мимо! Там дальше уже нет ничего! Конец географии и болото сплошное!

И точно. Грузовики остановились, не доезжая заболоченной местности, за которой начиналась дикая сибирская тайга. Здесь же высились раскуроченные и замшелые останки химического завода, закрытого еще в начале восьмидесятых годов. Чуть поодаль, в низине, протекала безымянная речка, а вдоль берега тянулись ветхие деревянные бараки с покалеченными дверьми на одной петле и с черными провалами выбитых окон. Судя по всему, здесь работягам, выселенным из общежития, и предстояло жить. Вот и приехали. С новосельем, товарищи!

Грузовики пришлось отпустить. Люди покидали вещи с грузовиков на землю и разбрелись кто куда. Из барака с криком «крысы» выскочили бабы, которые отважились заглянуть в брошенное жилье.

Пахомыч, Клепа и Олег развели костерок, сели вокруг него на свои вещи-баулы и, не торопясь, закурили. А куда теперь торопиться? За них уже все решили партийные товарищи.

— Говоришь, слава Шапкину? — ехидно поинтересовался Лютаев у Клепы.

Тот молчал, уставившись в землю. И без слов было понятно, что людей, как ненужный мусор, выкинули на помойку. И никто теперь не сомневался, что это было решение уважаемого товарища Шапкина, всего месяц назад перешедшего из горкома партии, где он трудился в поте лица вторым секретарем, на должность председателя горисполкома.

Страсти накалились, и достаточно было одной искры, чтобы произошел взрыв возмущения.

— Да в нюх я топтал этого Шапкина! — заорал Клепиков, для начала разорвав на себе рубаху. — Гнида продажная!

— На митинг надо выходить, — поддержали его недовольные.

— Правильно! На улицу, к исполкому! С транспарантами!

— Долой Шапкина!

— Мужики! Давай подписи собирать! Горбачеву напишем! В Москву!

Народ зашевелился, тут же нашлись самодеятельные организаторы с подписными листами. Лютый скептически покачал головой, поднялся на ноги и медленно пошел к речушке. Да, это не Енисей, который Лютаев любил в Красноярске больше всего! Он часто приезжал на берег этой реки, спускался к воде, и сидел часами на большом валуне, глядя на бегущую воду, небо и полоску тайги на другом берегу.

Широкий и мощный Енисей, видать, не для всех. Таким вот работягам, вроде Лютого или Пахомыча, и речки-вонючки достаточно. И как только тут люди жили? А ведь жили, и достаточно долго — бараки еще сталинской постройки, все мхом поросли, крыши проваливаются. Олег задумчиво разглядывал чахленькую местность.