Адвокат. Судья. Вор - Андрей Константинов

И Обнорский, не дожидаясь ответа, повесил трубку.

Непослушными пальцами Андрей достал из пачки сигарету, поймал фильтр губами, а прикурить забыл – так и сидел несколько минут с незажженной сигаретой во рту…

Семьдесят восьмой год. Выставка в Эрмитаже, на которую пошел Юрка Барон со своей Ириной – искусствоведом из Эрмитажа. Только фамилия этой Ирины была не Лебедева, а какая-то другая. Ирина Сергеевна Лебедева, зверски убитая в своей квартире на Рылеева, родилась в тысяча девятьсот шестьдесят втором году. В семьдесят восьмом она никак не могла быть на выставке с Бароном, потому что еще училась в школе… Девятиклассница не стала бы плакать перед «Веницианскими любовниками» Бордоне. И любовницей вора она тогда быть не могла. Ну почти не могла – разные, конечно, бывают девятиклассницы… Но она совершенно точно не была в том году искусствоведом…

Обнорский щелкнул наконец зажигалкой, глубоко, как мог, затянулся и закрыл глаза.

«Я ошибся… Я вышел не на ту Ирину… Меня подвела ее фамилия – Лебедева… Барон свою Ирину Лебедушкой называл… Из-за меня погиб совершенно не причастный ко всей этой истории человек… Но почему? Почему Лебедева среагировала на пароль? Она ведь ясно дала понять, что понимает, о чем речь, когда я передал ей привет от Юрки, „главного эксперта по экспроприации антиквариата“… Почему?..»

Ответ на мучивший его вопрос Серегин так и не смог найти, и загадка эта навсегда засела в его голове, словно вбитый по самую шляпку в мозг ржавый гвоздь. А отгадка-то была, как это ни странно, очень простой. Дело в том, что месяца за два до встречи Андрея с Бароном Лебедеву пригласили в двенадцатый отдел УУРа. Этот отдел занимался как раз преступлениями, связанными с художественными ценностями и антиквариатом. Оперативникам двенадцатого отдела понадобилась грамотная консультация специалиста по одному делу, к ним и направили Ирину Сергеевну. А непосредственно она контачила с оперуполномоченным Юрием Соболевым. Юре Лебедева очень нравилась, и он даже пытался за ней приударить. Ментовские ухаживания – известное дело – шутки, прибаутки, хохмочки. Юра Соболев не был исключением, и среди прочих разных хохмочек охмурительного характера была у него такая – Ирину Сергеевну он называл главным экспертом по убереженным от контрабанды шедеврам, а себя самого – главным экспертом по изъятию краденого антиквариата… Романа у Лебедевой с Соболевым не получилось, но оперские шуточки в памяти остались. Поэтому, когда Обнорский сказал ей пароль Барона, Ирина Сергеевна решила, что журналиста к ней направил Соболев… Такое вот дурацкое совпадение вышло… А когда Андрей сравнил ее глаза с глазами ренуаровской «Актрисы», Лебедева сочла это обычным комплиментом, началом ухаживания. Она ведь была очень красивой женщиной и привыкла к попыткам ухаживания даже со стороны совсем незнакомых ей мужчин… И когда отморозки Гуся, ворвавшиеся в квартиру на Рылеева, начали ее насиловать, спрашивая постоянно про какую-то картину, Лебедева действительно не могла им ничего ответить… И сердце у нее остановилось от ужаса, боли и абсолютного непонимания того, что происходит… Шок оказался слишком сильным – нормальный и вполне приятный Ирине Сергеевне мир вдруг в одно мгновение вывернулся для нее самой чудовищной своей изнанкой… Вот и все…

В тот вечер Серегин не поехал встречать после работы Лиду Поспелову. Из редакции он отправился прямо домой и там сделал то, чего давно уже не позволял себе, – напился до полного беспамятства. Это был, наверное, очень глупый поступок, проявление слабости и безволия. Но Обнорский был всего-навсего человеком, а не суперроботом. Он не знал, как по-другому унять боль, страх, стыд и душившие его чувства. Ему нужно было хоть ненадолго отключить мозг, чтобы не сойти с ума…

На следующее утро он не смог поехать в редакцию. Похмелье выдалось чудовищно тяжелым, и Андрей позвонил на работу, сказал, что заболел… И он не так уж был далек от правды. Похмелье – это симптом, указывающий на пьянство. А пьянство, по меткому замечанию Виссариона Григорьевича Белинского, есть не что иное, как русская болезнь непонятого одиночества… Очень точное определение. Вот и Серегин мучился неизвестно от чего больше – то ли от похмелья, то ли от осознания своего одиночества… Во второй половине дня он слегка физически оклемался, но муки душевные, наоборот, усилились, и Серегин решил, что таскать дальше в себе всю осознанную им накануне информацию просто не сможет. Он попробовал дозвониться Степе Маркову, но того не оказалось на месте. Тогда Обнорский решил плюнуть на гордость и набрал телефон Кудасова. К сожалению, звонил он уже после того, как Марков поделился с Никитой Никитичем своими сомнениями относительно Серегина. Поэтому Кудасов отреагировал на звонок Андрея более чем холодно и предложение встретиться и поговорить на серьезную тему отклонил.

– Как-нибудь в другой раз, – сухо сказал Обнорскому Никита Никитич. – У меня сейчас очень много работы.

И повесил трубку.

Андрей едва не заорал от досады. Но он уже готов был плюнуть на все свои амбиции и даже начал снова набирать номер Кудасова, чтобы сказать ему прямым текстом: у меня, мол, убойная информация, и если ты не захочешь со мной встречаться, то сам потом локти свои искусаешь, да поздно уже будет…

Телефон Кудасова оказался занятым. Слушая короткие гудки в трубке, Обнорский матерился вслух не стесняясь, поскольку, кроме него, никого в квартире не было. Андрей все равно дозвонился бы до Никиты Никитича, если бы в его похмельных мозгах не родилась другая «удачная» мысль – связаться с Женькой Кондрашовым, тот как раз оставил номер своего радиотелефона для экстренных ситуаций. А сейчас ситуация – экстреннее бывает, конечно, но лучше не надо… и хрен с ним, с Никитой, в конце концов, можно с Женькой все перетереть, глядишь, у него какая-нибудь идея появится… Кондрашову, несмотря ни на что, Обнорский верил почти как себе и знал, что Женька никогда его не сдаст и не подставит. Может быть, впишется и не во всякую запутку, но, по крайней мере, никогда не сдаст. А это уже много по нынешним-то временам…

В общем, позвонил Серегин на радиотелефон Кондрашову и, услышав Женькин голос, сразу сказал главное:

– Старый, это Андрей, у меня проблемы. Нужно срочно встретиться и поговорить. Долго поговорить. Пару часов минимум.

– Еб тыть, Андрюхин, ну до чего же вовремя, – вздохнул Кондрашов в свою радиотрубку. – Большие проблемы-то?

– Достаточно большие.

– М-да… Придурки тянутся друг к другу… Ты на удивление неоригинален. У меня тоже проблемы, но, надеюсь, проходящие…

– А что у тебя?

– У меня… э-э-э… работа… А твои-то заморочки терпят хоть дня три-четыре? Чтоб я свое говно разгрести успел?

– Н-не знаю, – неуверенно пробормотал Обнорский. – Может, и терпят… Скорее всего, терпят, но только если не больше четырех дней…

– А что случилось-то? – Судя по помехам, Женя ехал куда-то в машине и разговаривал, сидя за рулем.

– Да так… Вписался я тут в одну очень говенную историю с антиквариатом и антикварами… Теперь не знаю, как из нее выписаться…

– Понятно, – протянул Кондрашов. – Да, антиквариат – это тебе не муха на палке. Ладно, не бзди, Капустин, выебут – отпустят…