Гастроль без антракта - Леонид Влодавец

— А ты уж и испугался? — прищурилась Танечка.

— Да мне-то бояться нечего. Я, как говорил убиенный тобой Джек, «чист, как швабра».

— Ты на некоторые имена, пожалуйста, наложи мораторий, — очень строго попросила Таня. — Джек, Кот, Толян, Андрюха… Первых двух мне вообще вспоминать противно, и я б их еще десять раз убила, если б могла. А вторых двух я сама помнить буду, без тебя. Уговорились?

— Как скажешь… — Мне было все равно, что поминать, что не поминать. Ни один уже не оживет. Покаяться перед ними я мог бы, потому что перед всеми понемногу был виноват. Особенно перед Толяном. Но даже если покаяться, это их с того света не вытащит. Тем более что в существование того света мне верилось с большим трудом, и не хотелось верить по понятным причинам.

Банкет прошел на редкость тоскливо и скучно, хотя Соррилья явно хотел не ударить лицом в грязь перед колумбийскими товарищами. Пожалуй, самым оригинальным номером в программе было вручение мне хайдийского паспорта на имя Анхеля Родригеса Рамоса, который, как это ни смешно, состарил меня на десять лет и два месяца, потому что год, число и месяц рождения принадлежали покойному брату Марселы, а он был ровесником Ричарда Брауна-натурального. Еще более удивительное открытие я сделал во внутреннем кармане собственного пиджака, сшитого накануне визита к президенту Соррилье. Там обнаружился еще один паспорт на имя Анхеля Родригеса Рамоса, но уже колумбийский. Нашел я его только тогда, когда стал класть туда хайдийский. Там же обнаружились и международные водительские права на это имя. В России, наверное, удобнее быть хайдийцем, на Хайди — колумбийцем, а в Колумбии — россиянином. Так или иначе, запас беды не чинил, и я с благодарностью принял тройное гражданство.

Тем не менее, поскольку все пялились на меня и чего-то ждали, я втихаря спросил у Перальты, чего именно ждут. Оказалось, что ждут теплых слов. Я поблагодарил Соррилью за высокое доверие и обещал с честью нести хайдийский паспорт, когда пойду по миру. Все это было, конечно, сказано по-испански, а потому принято на полном серьезе. Мне даже зааплодировали, хотя, наверно, аплодировали бы даже в том случае, если бы я сказал, что это самое хайдийское гражданство я видал в гробу и в белых тапочках. Подхалимы и бюрократы, по сути дела, одинаковы во всех частях света, и дону Хосе приходилось вести себя так же, как секретарю райкома, принимающему у себя делегацию от какого-нибудь крутого министерства, задумавшего возвести на районных землях некий гигант социндустрии. Все это дело мне было очень понятно, хотя и ужасно противно. Тем не менее я еще раз поблагодарил за теплый прием и гостеприимство, а затем распрощался с местными начальниками.

Уже во дворе президентского дворца, когда передо мной и Таней открывали дверцу «Кадиллака», подбежал Перальта и сообщил:

— Сеньор Серхио предлагает вам заехать к сеньоре Эухении.

— Отлично! — бодренько сказал я. — Обожаю астрологию.

Перальта только улыбнулся. Наш автомобильный конвой, опять уменьшившийся до первоначального состава, без особых приключений добрался до Боливаро-Норте. По-прежнему впереди нас неслась полицейская машина с мигалкой, потоки автомобилей останавливались, даже многочисленные световые рекламы, как мне показалось, переставали мигать и замирали, чтобы не мешать нашим водителям. Ночной Сан-Исидро смотрелся очень шикарно. Я с тоской подумал, что вряд ли когда-нибудь смогу пошляться по этому городишке в свое удовольствие, как простой и мирный турист. Теперь мне тут шагу не дадут ступить без охраны и без толпы журналистов. Паблисити, мать его так!

На часах было уже без четверти одиннадцать, когда мы вылезли из машин в подземном гараже сеньоры Эухении. Весь дом охранялся не только коллегами покойного Ромеро, но и целой кучей агентов хайдийских спецслужб. Меж ними доблестно тусовались и несколько колумбийцев.

Большинство представителей «Rodriguez AnSo inc.», участвовавших в консультациях, отправились в «Каса бланку де Лос-Панчос» отдыхать после трудового дня. Со мной и Таней остался только Перальта. Аурора и несколько охранников сопроводили нас наверх, туда, где когда-то Эухения кормила нас с Ленкой «русским обедом», а мы ее после этого брали в заложники…

Сейчас здесь собрался достаточно избранный круг лиц. За столом, который я несколько дней назад безжалостно опрокинул на гостеприимных хозяев, присутствовали: Чудо-юдо, удовлетворенно поглаживавший бородищу; Хавронья, сиявшая как медный пятачок, но разом помрачневшая при виде Танечки; Лусия Рохас, с обожанием глядевшая на Хавронью; Сесар Мендес, с обожанием глядевший на Лусию; наконец, дама средних лет, в лице которой нетрудно было разглядеть много общих черт с генотипом моей спутницы. Догадаться, что эту гражданку зовут Бетти Мэллори, мог бы любой идиот, не исключая и меня.

— Ну вот и все в сборе! — произнес Чудо-юдо счастливым тоном главы дружного и многочисленного семейства.

— Вик, девочка моя! — Миссис Мэллори сорвалась с места и, едва не сшибив вовремя увернувшегося Перальту, заключила в объятия Таню.

Пока мамочка целовала то, что произвела некогда на свет, а Эухения утирала слезы радости при виде бесплатной мелодрамы, я скромненько приземлился на стул рядом с законной супругой. Хрюшка показала мне кулак и грозно сообщила:

— Вот этого я тебе не прощу, Димочка! Ни за что и никогда!

— Что ты мне не простишь? — удивился я. — То, что я живой из-под земли вылез?

— То, что ты мне не сказал насчет этой сучки.

— А что я должен был говорить? У меня с ней в этот раз ничего не было…

— Не ври. Я не поверю, что ты проспал всю ночь в другой комнате. Ты спал с ней, можешь не отпираться, все равно не поверю. Между нами все кончено. Ты холостой, можешь радоваться.

— Ур-ра! — прошипел я ей в ухо.

Чудо-юдо внимательно посмотрел на нас и покачал головой. Ленка на мое кривляние отреагировала без улыбки.

— Я не шучу, понял? Сейчас все на нас таращатся, и я не хочу скандала, но перед отъездом выскажу все.

После этого разъяренное животное от меня отвернулось и жестоко засопело.

Скандал действительно затевать не следовало. Хавронья во гневе могла отвесить плюху, а тут как-никак сеньор Даниэль Перальта, другие зарубежные товарищи и друзья. Но самое главное — Чудо-юдо. Если мы подпортим ему игру своими разборками, — а в таком деле иногда любая мелочевка в папку подшивается! — он на нас сильно обидится. Ставки у него совсем крутые, и хотя ему есть что терять, кроме запасных цепей, приобретать-то он собрался весь мир! И не для какого-нибудь там вшивого мирового пролетариата, а для самого себя лично. Персональный, так сказать, шарик со всеми удобствами и недостатками. И ради этого уютного шарика, пусть даже обвитого по-прежнему цепями мирового капитала, он может пойти на все… Не надо будить спящего льва, даже если ты его львенок.

— Ну-ну, — обратился отец к Бетти и Тане-Кармеле-Вик. — Милые дамы, у вас будет еще масса времени для того, чтобы поговорить о том, как вы провели эти полгода в разлуке. Сперва надо решить некоторые вопросы насущного характера.